Любовь надо заслужить - Дарья Биньярди

Но… как? Как же так? А тетя Микелы? А Луиджи? Ведь Луиджи уверен: сам префект сказал следователю, что Майо — его сын.

Лия между тем продолжает:

— В городе поползли слухи. Некоторые утверждали, что они были любовниками, но Джордано убедил меня, что это ложь. Будто бы он хотел и бросил бы жену ради нее, но Франческа была неумолима, хоть ее муж и страдал от депрессии и вообще был… очень сложным человеком. Думаю, она тоже была немного влюблена в Джордано, однако никогда не изменяла мужу. Только когда Майо исчез…

Лия ненадолго умолкает.

— Что?

— Она искала его. Я знаю точно, потому что она просила у меня номер его телефона в Риме, это было дня через три после исчезновения Майо. Внезапно она стала такой… беззащитной. Пришла ко мне рано утром. Я узнала про Майо из газет. Ничего не спрашивая, дала ей номер Джордано, а на следующий день приехал он сам. Он прожил у меня неделю. Я думаю, он дал понять коллегам, что Майо — его сын, ведь он принимал самое активное участие в поисках. Ради нее он был готов на все.

Лия смотрит не на меня, а на Мину, которая преданно заглядывает ей в глаза.

Так вот откуда эти слухи: Кантони сам дал понять, что они были любовниками. Значит, у Майо и Альмы один отец.

— Мой брат любил ее всю жизнь, — продолжает Лия. — Когда Джакомо застрелился, брат приехал в Феррару. Был июль, он отдыхал с семьей, но кто–то сообщил ему, и он поспешил сюда. Он был просто потрясен этой историей, старался помочь Франческе в практических делах: похороны, документы. Сказал мне, что Франческа — женщина всей его жизни, и он не может оставить ее одну в такой ситуации… сын пропал, муж покончил с собой… Полагаю, он надеялся, что со временем она… но Франческа знала, что тяжело больна. Джордано приезжал в Феррару каждую неделю, чтобы повидать ее. Я думаю, он подарил ей кольцо в больнице, перед ее смертью, в последний раз, когда они виделись. Ты ведь знаешь, что она сгорела за два месяца? Ее дочь в то время ходила словно привидение. Жила одна, и я видела, как она приходит и уходит глубокой ночью или рано утром, часто с какими–то подозрительными типами. Мне кажется, Джордано втайне помог ей: это он сообщил в полицию и карабинерам, иначе она могла бы попасть в серьезный переплет…

Бедная Альма! Как же одиноко ей было!

Странно, но Мина сегодня не лает.

К счастью, Лия продолжает свой рассказ и ни о чем меня не спрашивает.

— Мне следовало быть добрее к твоей бабушке. Никто не проявил участия, все бросили ее одну. Мне понадобилось немало времени, чтобы понять это. Ее… осуждали за выбор, сделанный Джакомо. И потом, эта история с Джордано. Но ее вины не было ни в том, ни в другом случае. Я сожалею, что не помогла Альме, когда она в этом нуждалась. Девочка осталась одна, и я могла бы помочь ей: мы жили напротив, но я была еще молода. Джордано просил меня об этом, а я отказалась.

Лия поднимает на меня глаза, но я не могу понять, что они выражают. Ее лицо спокойно. Кажется, она выше всего земного и далека от всего земного.

— Но угрызений совести я не чувствую, это ни к чему, — поясняет она, слегка пожав плечами. — Нет, не получишь, — обращается она к Мине, повысив тон, и накрывает салфеткой остатки запеканки на тарелке. — Ей вредны молочные продукты, — объясняет мне свой отказ, — а тут и сливки, и масло, и бешамель, поэтому так вкусно.

Лия встает, ловким движением отвязывает поводок и поворачивается ко мне, все еще сидящей за столом.

— Я хочу тебе кое–что показать, это рядом.

— Идемте.

Хотя она и стала со мной любезнее, все равно я чувствую себя неловко.

Она такая элегантная, уравновешенная, с хорошими манерами. Больше не говорит со мной на диалекте, которого я не понимаю, а жаль — это делало ее человечнее. Замечаю у нее в руке маленький пакетик из кондитерской, где работает Изабелла, и только собираюсь спросить, что там, как она говорит:

— Мы пришли.

По–моему, мы прошли всего несколько метров.

— Где мы? — спрашиваю.

— На виа Мадзини, раньше она называлась виа деи Саббиони. Главная улица Гетто. Там… — Лия показывает в сторону собора, — входные ворота, а всего их было пять.

Я не знаю, что сказать. Я совсем некомпетентна в этих вопросах.

— Здесь находятся синагога и музей, но их закрыли после землетрясения. — Лия показывает на кирпичное здание. — Видишь… эту мемориальную доску?

По бокам больших деревянных ворот с мраморным фризом — две мемориальные доски из белого мрамора. На одной из них — список имен.

Вижу, да, киваю я. И боюсь, понимаю, что это за имена.

— Это имена депортированных. Ты читала рассказы Бассани?

Вот, опять! Все говорят мне о Бассани, придется прочитать.

— Еще нет.

— Значит, прочитаешь, — говорит Лия снисходительно, словно извиняя меня. — Здесь имена твоих прабабушки, прадедушки и тети, видишь?

Я смотрю на стену — длинный список в алфавитном порядке.

Читаю. И в середине второго столбца вижу: «Ротштейн Джорджо», «Ротштейн Ванда», а затем «Сорани Амос», «Сорани Анна», «Сорани Ракеле».

— Вы знаете, где они похоронены?

Лия вздыхает, смотрит на меня, как на ребенка, который ничего не понимает.

— Они не вернулись, Антония.

Альма

Семена нам дал школьный товарищ, он прорастил их на балконе, и в пасхальные каникулы мы посадили ростки в поле, недалеко от По.

Родители очень удивились и обрадовались тому, что мы снова захотели ездить с ними по воскресеньям в дом у плотины, на самом же деле нам нужно было проверять наши посадки, поливать их, удобрять. Было очень увлекательно наблюдать, как небольшой росток превращается в двухметровое растение, и в одно сентябрьское воскресенье мы собрали урожай. При сушке мы что–то сделали неправильно — некоторые листья покрылись плесенью, но в итоге удалось получить несколько граммов марихуаны, которую мы сложили в полиэтиленовый пакет и завернули в фольгу. Сверток спрятали в сундук на чердаке, чтобы родители не почувствовали никакого запаха. Они все равно не распознали бы этот запах, но прелесть нашей операции как раз и заключалась в том, чтобы все делать тайно.

С Микелой мы обсуждали, где выкурить первый косяк собственного производства: поскольку это ритуал, то и место должно быть особым.

Идея пришла в голову Майо. Мы сидели в комнате у Микелы. Занятия в школе недавно начались, Мики листала новые учебники, лежа на ковре. Я читала Тагора, а Майо, усевшись на кровати, пытался настроить гитару.

— Еврейское кладбище, — сказал он. И дернул струну, издав низкий глубокий звук.