Персиваль Кин - Фредерик Марриет

Я воспользовался этою минутою. Выступив вперед и встав возле старика и дочери, я первый прервал молчание.

— Винцент, — сказал я, — ты обещал мне, что никогда не обидишь меня, и нарушил свое обещание. Потом ты обещал мне, что при первом случае позволишь тебя оставить, и лучше настоящего случая ожидать нельзя. Негры, которых ты отослал назад на шкуну, не умеют управлять ею, и я хочу знать, исполнишь ли ты свое второе обещание или нарушишь его, как и первое! Я требую свободы.

— Твоя вина, если я теперь нарушил свое обещание, — отвечал Винцент. — Я хотел сдержать его и в доказательство сдержу второе. Ты можешь ехать.

— Благодарю; но я желал бы оставить тебя с чувством благодарности, а не с отвращением и ужасом. Винцент, прошу у тебя последней милости — пощади их.

— Если ты принимаешь такое участие в этом ребенке и старике, — язвительно отвечал Винцент, — то я могу сделать тебе предложение. Ты свободен. Но если ты хочешь, чтобы я пощадил их, то откажись от свободы и останься здесь. Ну — выбирай; но клянусь моим цветом, что в ту минуту, как ты от нас уедешь, они полетят в воду.

— Мой выбор сделан, — отвечал я, зная, что поклявшись своим цветом, он сдержит слово. — Отпусти их, а я остаюсь здесь.

— Пусть будет по-твоему, — сказал Винцент и потом прибавил, обращаясь к старшему после себя.

— Отправь их с неграми, и когда воротится шлюпка назад — подними ее; мы пойдем в нашу бухту. Сказав эти слова, он спустился в свою каюту.

— Вы спасены, — сказал я, подойдя к старику. — Не теряйте времени, ступайте на шлюпку и скорее уезжайте отсюда. Прощай, дитя, — сказал я девочке, взяв ее за руку.

— Благодарю вас, — отвечал старик чистым английским языком, — хотя не нахожу довольно слов для выражения своей благодарности; я так удивлен тем, что видел. Но помните Вандервельта из Курасауна, и если мы когда-нибудь встретимся, вы увидите, что я умею быть благодарным.

— Ни слова более, ступайте на шлюпку скорее, — сказал я, пожимая ему руку.

Негры передали их на шлюпку.

Я оставался наверху до тех пор, пока их не перевезли на их шкуну; шлюпка возвратилась назад, шхуна вступила под паруса, и тогда я спустился в каюту. Винцент лежал на софе, закрыв лицо обеими руками и как будто не замечая меня; я подошел к нему и сказал:

— Мне очень жаль, что я рассердил тебя, Винцент; ты должен извинить меня, потому что я считал такой поступок тебя недостойным и не хотел иметь о тебе дурного мнения.

— Ты хочешь сказать, что ты теперь не имеешь обо мне дурного мнения?

— Конечно, нет; ты исполнил мою просьбу, и мне остается только благодарить тебя.

— Ты заставил меня сделать то, чего я никогда прежде не делал, — отвечал он вставая.

— Знаю: заставил тебя пощадить белых.

— Я не об этом говорил; ты рассердил меня до такой степени, что я нарушил свою клятву.

— Это скорее моя вина, чем твоя. Я не имел права так говорить, но я был вне себя. Мне кажется, что если бы пистолет был в моих руках, то я также бы в тебя выстрелил. Итак, мы квиты.

— Я досадую на себя тем более, что никак не думал, чтобы после этого ты остался со мною. Или ты принимал большое участие в этих людях, или чувствовал ко мне доверенность, которой я оказался недостойным.

— Правда, ты забылся; но эта доверенность охранит меня на будущее время, и я буду считать себя в совершенной безопасности до тех пор, пока ты не возвратишь мне свободу.

— Итак, ты по-прежнему хочешь оставить нас?

— У меня есть друзья и родные, меня призывает служба. Что могу я приобрести, оставаясь здесь, кроме твоей дружбы? Ты знаешь, что я никогда не захочу быть пиратом и желаю, чтобы даже ты отказался от своего ремесла.

— А кому же быть пиратами, если не черным? — спросил Винцент. — Разве над ними не тяготеет проклятие Каина? Разве они не отверженники? Не должны ли руки их быть подняты на все, кроме своего племени? Араб не тот ли же пират пустыни и песчаного моря? Черный цвет есть цвет пиратов. Даже белые пираты чувствуют это и поднимают черный флаг.

— Во всяком случае, это ремесло редко имеет хороший конец.

— Что нам до этого? Умереть можно только один раз, и не все ли равно, когда? Уверяю тебя, что я не нахожу жизнь столь прекрасною, чтобы дорожить ею. Есть одно только чувство, которое никогда не иссякнет, не надоест — это месть.

— Неужели любовь и дружба не прекрасные чувства?

— Я столько же знаю любовь, как и ты. Говорят, что дружба постояннее и в доказательство того, как она постоянна, я навел на тебя пистолет, и если бы он не осекся, я убил бы единственное существо, к которому когда-либо питал дружбу на свете.

— У тебя дурная привычка — иметь при себе заряженные пистолеты. Я уверен, что ты бы сожалел, если бы убил меня.

— Като, в моих руках была жизнь многих людей, и многих будет еще до моей смерти. Я никогда не раскаивался ни в одном поступке, ни в одном убийстве, и никогда не раскаюсь. Но говорю тебе откровенно, я был бы самым несчастным человеком, если бы убил тебя.

Здесь кончился наш разговор, который я привел нарочно, чтобы показать странный характер этого необыкновенного человека, с которым я так сблизился.

К утру мы снова были на якоре в бухте и по-прежнему раскинули палатки. Мы пробыли здесь около двух недель, и в это время я более и более сближался с капитаном. Он всеми силами старался возобновить во мне прежнюю к нему доверенность и успел в том. Однако такой образ жизни утомлял меня. Мне все снились убийства, кровь, и не один раз я думал убежать, но мое обещание останавливало меня.

Однажды часовой подал сигнал, что видит судно. Винцент тотчас взошел на скалу, и я последовал за ним. То была длинная красивая шкуна. Винцент несколько времени рассматривал ее, потом передал мне трубу и спросил, что я думаю об этом судне? Я отвечал, что это военная шкуна.

— Да, — сказал он, — я хорошо ее знаю; это «Стрела»; она ищет меня. Вот уже в третий раз ее посылают за мною. Раз как-то мы поменялись несколькими залпами; но на горизонте показалось еще военное судно, и я принужден был ее оставить. Теперь она не скажет, что я бегу от нее, и завтра я дам ей случай взять нас, если может, но если я возьму ее, то ты можешь угадать последствия.

Мы долго следили за движениями шкуны. Винцент сошел вниз, готовясь сняться с якоря, и оставил мне трубу. Я снова стал рассматривать шкуну и заметил, что она делает кому-то сигналы.

«Итак, она не одна, — подумал я, — и Винценту не так легко будет взять ее, как он думает». Но я напрасно искал другого судна, я не мог его видеть и заключил, что оно должно быть где-нибудь за берегом.

Сигналы повторялись до сумерек; тогда я сошел со скалы и увидел, что пираты деятельно работали, готовясь сняться с якоря. Я не сказал Винценту ни слова о сигналах. Мне казалось, что я скоро буду на свободе.