Пастырь из спецназа - Михаил Серегин

– Ага, – с простецкой прямотой кивнул Костя. – Ни за что не угадаешь, кто!

– Кто?! – выдохнул отец Василий и не выдержал, схватил-таки друга здоровой рукой за грудки!

– Полегче, медведь! – одернул его главврач и ядовито ухмыльнулся. – Коллега твой постарался! Из охраны отца Никифора… Слышал про такого?

– А зачем ему? – выпал в осадок священник. – Грех-то какой!

– А это уж не мне судить, – развел руками Костя. – И смотри, про меня молчок! А то ни в жисть тебе помогать не буду! Понял?

Отец Василий крепко прижал друга к груди, затем отпустил и озадаченно посмотрел на него.

– А как я ментам объясню? Откуда у меня такая информация?

– А это уж не моя забота. Соври что-нибудь… Скажи, что лицо вспомнил… ну, я не знаю!

Но врать не пришлось. Потому что, когда отец Василий, отягощенный невеселыми раздумьями, добрел до храма, его уже ждали командированные из патриархии.

– Нашелся Николай Чудотворец, ваше благословение, – деловито сообщил старший. – Спасибо отцу Никифору: посоветовал на товарный двор заглянуть, там и нашли…

– Да что вы говорите? – удивился отец Василий. – И какие выводы? Нет, дайте я угадаю! Оставить икону на временное хранение отцу Никифору… Я прав? Чтоб сохраннее было…

Монахи переглянулись.

– В общем, да, – кивнул старший. – Мы посовещались, позвонили в патриархию и пришли к выводу, что так будет надежнее. Понятно, что это только на время, но…

Отец Василий кивал и слушал, слушал и кивал. Он уже все для себя решил. И поэтому спокойно подписал все бумаги, тепло попрощался с монахами, сходил домой и, неторопливо, с чувством перекусив, поцеловал Ольгу в щеку и отправился заводить свой «жигуль».

До областного центра он добрался после десяти вечера. А в одиннадцать уже дергал витую веревочку звонка на железных воротах крутого, навороченного коттеджа отца Никифора.

– Отец Никифор не принимают, – выглянул в глазок охранник.

– Тогда пакет для него прими.

– Опустите в ящик для почты, – холодно предложил охранник.

– Не пройдет. Я уже пробовал.

– Сейчас… – залязгали многочисленные затворы, и в дверном проеме показался крепенький молодой монашек. – Где ваш пакет?

– Вот он! – священник схватил охранника здоровой рукой и насадил его носом на свой крепкий лоб, а потом для верности немного добавил гипсом по шее и, дождавшись, когда тот рухнет на засыпанную снегом клумбу, решительным шагом прошел к двери.

Они здесь были оба: и отец Никифор, и тот самый, теперь закованный в гипс по самые глаза. Два кресла, камин, журнальный столик, рюмочки, коньячок – в общем, полная идиллия…

– Здорово, братия! – весело кинул с порога отец Василий. – Или мне вас теперь лучше братвой называть?

Монах в гипсе побледнел. – Не бойся, не трону! – сразу успокоил его священник. – Тебе и так досталось… а вот тебя… – священник подошел к отцу Никифору и взял его за ворот. – Тебя, видно, поучить придется…

Сзади на него набросился тот самый молодой крепкий монашек, что уже получил свое у ворот, но отец Василий легко отшвырнул его в сторону и потащил отца Никифора в центр холла. Сунул гипсом в живот, еще раз, еще…

– Только не по лицу! – страдальчески прохрипел умный отец Никифор. – Мне на службу завтра! Только не по лицу!

Отец Василий засмеялся и отшвырнул мерзавца в его кресло.

– Что делать-то будем? А, святые отцы? Как мне с вами разговаривать: как с братией или как с братвой?!

– Что вы, отец Василий! Мы и в мыслях не держали, что так получится! – затараторил отец Никифор и с тем же выражением страдания и мольбы уставился на коллегу. – Вы уж простите нас… Не сообщайте митрополиту…

Мужик смотрел в корень.

Отец Василий покачал головой, повернулся, поднял за ворот охранника, поставил его на ноги и потрепал по щекам.

– Как ты, брат?

Молодой охранник с трудом приходил в себя.

– Ты уж меня извини, не рассчитал… Иди-ка лучше на стульчике посиди… – И снова повернулся к отцу Никифору: – Слушаю вас, ваше благословение…

– Забирай икону, отец Василий! – торопливо заговорил тот. – Она твоя! И прости уж нас, неразумных! Бес попутал! Ей-богу, не думали мы, что такое дело выйдет. Я уж сто раз пожалел. Забирай!

Отец Василий покачал головой: ох, умен был отец Никифор! Даже чересчур, и оторваться толком не дал! Он подошел к столику, налил себе граммов пятьдесят коньячку, неторопливо, с удовольствием выпил и поставил рюмочку обратно.

– Поехали.

Отец Василий добрался в Усть-Кудеяр только к двум часам ночи. Оставил машину у сторожки Николая Петровича, позвонил Ольге, открыл высокие резные ворота храма и поставил чудотворную икону на ее почетное место. Он долго смотрел на нее, силясь понять, что происходит в его душе, но ничего понять не мог: внутри было пусто и холодно. И тогда он медленно опустился на колени и начал молиться.

Слово за словом и минута за минутой он уже по три раза произнес все, что должно, и только тогда внезапно понял, что именно не так. И просто начал просить прощения. Только теперь до него дошло, сколько неправды, гордыни и насилия довелось увидеть этому лику по возвращении в мир людей. В крови и насилии уходила эта икона в темный, пустой подвал шестьдесят с лишним лет назад; в крови и насилии она и возвращалась… Он заплакал, содрогаясь от ужаса и презрения к себе, не увидевшему сразу, с первых минут этой простой и очевидной истины…

– Прости меня, святой Угодник Николай, – против всяких канонов просил он. – Прости всех нас. Мы так и не научились жить в мире и согласии с Христовым заветом. Но ты же знаешь, мы учимся, страдаем и очень хотим этому научиться… Прости нас, если сможешь… И помоги нам, если захочешь…

А через три дня в храм пришла нестарая женщина. Она упала перед светлым ликом на колени и долго, искренне благодарила святого за что-то свое, известное только ей. И давно уже отец Василий не видел, чтобы кто-то молился с таким сильным и светлым чувством. Он долго боролся с собой и все-таки не выдержал, подошел.

– Что с вами случилось?

– Сынок мой живой оказался, – глотая слезы, сказала женщина. – Они мне в декабре похоронку на него прислали, а я все не верила, все Николая Угодника за него просила… А сегодня из госпиталя письмо пришло… Жив мой Сереженька!

Отец Василий растерянно огляделся и наткнулся взглядом на диакона – тот широко, счастливо улыбался. И в этот момент священник мог бы поручиться чем угодно, что они подумали об одном и том же: эта женщина права в своем чувстве, потому что только что произошло самое настоящее Чудо. Такое простое в своей житейской сути, такое легко оспоримое со всяких там «научных» точек зрения и такое великое в своем первозданном естестве. А значит, воссоединилась насильственно разорванная связь времен, и значит, сам святой Угодник Николай стоит сейчас среди них и радуется просветлению еще одной христианской души.

Часть II

Отец Василий поднялся, как всегда, в половине пятого утра. Вышел на крыльцо, спустился вниз и, с удовольствием вдыхая свежий морозный воздух и торжественно ступая по мощеной поверхности двора, прошел к турнику. Подпрыгнул, повис и подтянулся восемь раз. Больше не смог.

Огромное, некогда такое сильное тело изрядно потеряло форму, и теперь ему приходилось напрягать все свои душевные силы, чтобы заставить его работать как полагается. Хотя, с другой стороны, подтянуть к перекладине такую тушу целых восемь раз тоже было победой; когда он впервые запрыгнул на турник с полмесяца назад, он сумел проделать это лишь дважды. Так что успех был, что называется, налицо.

Услышав, что хозяин поднялся, забеспокоилась и всхрапнула в сарае Стрелка. Отец Василий улыбнулся и пошел к ней. Привыкшая у своего прежнего хозяина к вольному, полубродяжьему существованию, старая кобыла с огромным неудовольствием заходила по вечерам в специально подготовленный для нее сарай и с явным облегчением покидала его по утрам. Ну не любила она закрытых помещений!

Отец Василий открыл высокие воротца, и кобыла с ходу радостно ткнулась большими слюнявыми губами ему в шею.

– Стрелка! – охнул священник. – Ну сколько можно тебе говорить?!

Кобыла сделала вид, что застеснялась, но тут же, как ни в чем не бывало, с глубоким чувством собственного достоинства задрала хвост и, мерно переступая копытами, отправилась на прогулку на задний двор. Здесь, у забора, с видом на речку Студенку, было ее любимое место. «Стрелкин наблюдательный пункт», как, смеясь, называл этот уголок двора отец Василий.

Священник старательно отер последствия «поцелуя», вздохнул и отправился доделывать зарядку: однажды взяв за правило ежеутренне совершать этот «духовный подвиг», он отступать не собирался.

Вообще-то в последнее время все шло очень и очень неплохо. Налаживались не только физическая форма и семейная жизнь отца Василия, но и дела в приходе. После чудесного возвращения в храм иконы Николая Угодника не заметить перемен к лучшему мог разве что слепой. И дело было даже не в резко возросшем количестве пожертвований прихожан.