Пламя под пеплом - Ружка Корчак

Таким методом выводятся из строя десятки машин. Они не приходят к месту назначения. Бывает, что в парк буксируют машину, которая была выпущена всего несколько дней назад. На начальство ХКП сыплется град проклятий из уст какого-нибудь Ганса или Фрица, принявших эти автомобили. Обе стороны грозят сообщить друг о друге в гестапо.

Со временем немецкий гауптман начинает верить в чудеса, ибо как иначе можно объяснить случаи внезапного исчезновения бензина из резервуаров, которые находятся под сильной охраной7

В "ферфлегунслагер" (снабжение) Ицхак Воложный систематически уничтожает адресованное фронту продовольствие.

Несколько недель назад штаб ЭФПЕО объявил сбор пожертвований, разумеется, тайный, на покупку оружия: есть возможность купить оружие, но касса пуста. Требуемая сумма - полмиллиона рублей. В "фельдсбеклейдунгсамте" (одежда) работает Толя Жабинская, боец четвертого звена. В звене ни у кого нет денег, и взять неоткуда, но приказ есть приказ.

Толя разрабатывает отчаянный план. Удастся - будут тысячи. Михаил Ковнер и Данка Лубоцкий, бойцы четвертого отделения, добывают телегу и выезжают из гетто. Мулька Хазан снабдил их формой полицейских. По условному сигналу на втором этаже "фельдсбеклейдунгсамта" отворяется окно. Толя швыряет из окна на середину мостовой в арийской части города связки немецких пальто, дамские шубы, теплое белье, мотки шерсти. Вскоре четвертое звено внесло в фонд покупки оружия 40 тысяч рублей. Так немцы сами оплатили наши пистолеты.

Из больших складов в Бурбишки немцы шлют на восток эшелоны с боеприпасами, орудиями и танками. В этих партиях вооружения, которое несло смерть бойцам Красной Армии, на фронт ушли 165 выведенных из строя негодных пушек. То был привет Красной Армии от братьев Гордон, Зямки Тиктина и Баруха Гольдштейна.

Лето 1942 года. Немцы готовят наступление. На железнодорожных перронах в Бурбишки стоят вагоны с боеприпасами. На платформы грузят шесть танков для фронта под Смоленском. Бойцы отделения Гольдштейна с помощью инженера Ратнера изготовляют шесть автоматически срабатывающих химических запалов и прячут их в танковые бензобаки. Эшелон в дороге загорелся, и на следующий день евреи прочли известие о случайном пожаре.

Барух Гольдштейн, тихий, исполнительный рабочий, к которому благоволит гауптман, вывел из строя за время своей работы в Бурбишки 145 орудий; 90 пулеметов отправились на фронт без надульников. И не догадывались немецкие солдаты, которым приходилось стрелять из этих раскалявшихся пулеметов, что единый фронт пролегает от Смоленска до Вильнюса и что советскому бойцу в окопах Сталинграда протянута рука помощи, братская рука "подчиняющегося", "безвредного" еврея - бойца далекого гетто.

А весной 1943 года здесь произошло событие, о котором потом долго вспоминали бойцы ЭФПЕО. Через Вильнюс шли на фронт составы с немецкими резервистами. Тысячи только что мобилизованных солдат делали тут передышку. Один такой новобранец, взятый прямо из дому, болтался в тот день по "баутелагеру". Ненароком взял гранату, начал ее рассматривать, затем, не соображая, что делает, выдернул предохранитель и испугался. Случайно оказавшийся при этом наш товарищ - инженер Ратнер, видя замешательство немца, крикнул: "Бросай! Порвет на куски!" - и хладнокровно показал, куда бросать. Немец тотчас последовал совету, и через несколько секунд прогремел сильнейший взрыв и вспыхнул огонь. Эхо взрывов было слышно во всех концах города: немец послал гранату, куда ему указали - в штабеля с боеприпасами. В тот день сгорело полтора миллиона патронов.

Инженер Ратнер хорошо знал, где что у немцев находится. Те тотчас начали следствие. Плац окружило прибывшее на место происшествия гестапо, арестовало рабочих, повело тщательный обыск и допросы. В конце концов евреев освободили против них не было ни малейших улик. В камере остался сидеть один новобранец немец.

В тот день мы острее обычного почувствовали радость возмездия. В подобные дни с особой надеждой и верой звучала в сердцах наша пламенная песня, наш гимн:

Не говори: вот это мой последний путь,

И свет погас, и над землей лишь тьма и жуть.

Еще взойдет наш день желанный, светлый весь,

И прогремит наш шаг, и прогремит: "Мы здесь!"

От пальмовой страны до севера снегов

Текут и кровь и слезы, нет им берегов.

Но где лишь капля нашей крови упадет,

Там цвет живой геройства нашего взойдет.

Взойдет заря и светом озарит наш день,

И сгинет враг, и сгинет лютой смерти тень.

Но если света солнца не дождемся мы,

Пусть наша песнь звучит навек, пароль из тьмы.

Мы эту песнь писали кровью на штыках:

Не птицы вольной песня в вольных облаках,

Народ наш пел ее в огне, к стене прижат.

Все вместе пели, а в руке наган зажат.

Так не скажи: вот это мой последний путь,

И свет погас, и над землей лишь тьма и жуть.

Еще взойдет наш день желанный, светлый весь,

И прогремит наш шаг, и прогремит: "Мы здесь!"

(Перевод с идиш Мириам Ялан-Штекелис)

А бывают минуты, хотя и редкие, когда нам кажется, что день нашей надежды - вот он, совсем близок, так что его даже увидеть можно с помощью воображения. Это - когда наше подпольное радио ловит сводку о победе, одержанной Красной Армией, о прорыве линии фронта. Но куда больше таких вечеров, когда нас преследует бессильное отчаяние, когда до боли тоскливо ощущаем мы заброшенность и безвыходность своего положения. В такие вечера каждый боец жадно ждет политического бюллетеня ЭФПЕО - по вечерам мы ловим сводки и печатаем их в нашем бюллетене.

Ежевечерне в потемках или при неверном свете фонаря, в проемах дворовых подъездов или на лестничных клетках, в пассажах, в отбрасываемой стенами тени множество молодых глаз с лихорадочным нетерпением впиваются в мелкий шрифт бюллетеня. Десятки неизвестных погружены в напряженное чтение.

Гетто отрезано от всего света, не знает, что творится на фронтах, слышит лишь лживые, самоуверенные сообщения немецких источников. А ведь каждый здесь знает, что его жизнь и смерть в большой степени зависят от того, что делается там - на Восточном фронте. И любая, просачивающаяся сюда новость, перелицованная, неточная, а порой и просто ложная обрастает бесчисленными толкованиями, окрашенными то надеждой, то страхом и отчаянием.

Временами в гетто молнией пробегает ошеломляющее известие: "Слыхали? Немцы отступают!" Кто-то слыхал от кого-то, кому, в свою очередь, передал приятель, что новый фронт откроют скорей, чем ожидают. Такого рода известия размножались особенно бурно по воскресеньям, потому что евреи в этот день не работали и могли подзаняться политическими новостями.