Обнаженная Маха - Винсенто Бласко Ибаньес

Но маэстро оставался мрачным, глядя в землю и яростно теребя густую бороду.

— Все это ложь, Конча, — грубо ответил он. — Правда в том, что вы влюблены, что вы без ума от шута Монтеверди.

Графиня улыбнулась, словно грубая речь художника ей польстила.

— Ну что же, Мариано, это правда. Мы любим друг друга. Мне кажется, я еще так не любила ни одного мужчину. Никому доселе я не говорила этого. Вы первый человек, которому я доверилась, ибо вы мой друг, потому что когда я с вами, то просто не знаю, что со мной происходит, поэтому я и рассказываю вам все о себе. Мы любим друг друга; собственно, это я люблю его, люблю куда горячее, чем он меня. Моя любовь — это одновременно и благодарность. Я не питаю иллюзий, Мариано. Тридцать шесть лет! Только вам решаюсь сказать о своем возрасте. Пока я выгляжу довольно прилично — сумела себя сохранить. Но он намного моложе: еще несколько лет, и я могла бы быть ему матерью.

Она на мгновение замолчала, словно испугалась такой разницей в возрасте между своим любовником и собой; но сразу же добавила с неожиданной самоуверенностью:

— Он тоже любит меня, я знаю. Я для него советчик, я вдохновляю его; он говорит, что находясь со мной, чувствует, как в нем рождаются новые силы для научных поисков; что благодаря мне он станет великим человеком. Но я люблю его сильнее, гораздо сильнее. В чувствах разница между нами, наверное, не меньше, чем в возрасте.

— Но почему, почему вы не полюбите меня? — спросил художник со слезами в голосе. — Я вас обожаю — вот роли и поменяются. Я вас буду окружать пожизненным поклонением, а вы только позволяйте любить вас, позволяйте смотреть на вас как на богиню, всегда быть у ваших ног.

Конча снова засмеялась, комично передразнивая глухой голос, жаркие движения и страстный взгляд художника.

— «Но почему, почему вы не полюбите меня?..» Маэстро, ну не будьте же ребенком! О таком не спрашивают: в любви мы над собой не властны. Я не люблю вас так, как вам хочется, потому что этого просто не может быть. Будьте довольны тем, что вы мой ближайший друг. Знайте, что с вами я, пожалуй, откровеннее, чем с самим Монтеверди. Да, вам я рассказываю о таких вещах, о которых ему никогда не рассказала бы...

— Что мне с того! — яростно воскликнул художник. — Я мечтаю, жажду упиваться красотой вашего тела, вожделею любви...

— Успокойтесь, маэстро, — сказала она с наигранной стыдливостью. — Ох какой же вы! Зачем говорите мне все те непристойности, что приходит вам на ум, когда вы раздевает взглядом женщину!.. Не хочу, не хочу вас слушать!..

Затем добавила с материнскими нотками в голосе, словно отчитывала маэстро за безрассудство:

— Не такая уж я сумасшедшая, какой меня считают, и всегда думаю о последствиях, к которым могут привести мои поступки... Мариано, посмотрите на себя как следует, оглянитесь на свое окружение. Вы имеете жену, у вас есть дочь, которая не сегодня-завтра выйдет замуж и сделает вас дедушкой. А вы еще думаете о всяких безумствах! Я не поддалась бы на ваши уговоры, даже если бы любила вас... Какой ужас! Обманывать Хосефину, свою школьную подругу! Бедная женщина — такая ласковая, такая добрая... и всегда больна. Нет, Мариано, — никогда этого не будет. На такое может решиться только человек свободный. Я не смогла бы найти в себе мужество любить вас. Я предлагаю вам только дружбу — не более...

— Не надо мне вашей дружбы! — сердито воскликнул Реновалес. — Больше я не буду появляться в вашем доме, сделаю невозможное и забуду вас. Эта мука невыносима. Мне станет жить спокойнее, когда я перестану вас видеть.

— Вы меня не оставите, — сказала Конча ласково, и в ее голосе прозвучала уверенность в силе своего очарования. — Вы останетесь рядом со мной, если вы меня любите, и станете моим лучшим другом... Не будьте ребенком, маэстро, вы еще увидите, какое удовольствие можно иметь от нашей дружбы, хотя сейчас вы этого и не понимаете. Для вас я буду беречь то, чего не знают другие: интимность, доверие.

И она положила на локоть художника свою хрупкую ручку, оперлась на него как-то особенно непринужденно и посмотрела ему прямо в глаза; в ее зрачках светилось нечто загадочное и таинственное.

До них долетел протяжный гудок; послышалось глухое шуршание колес, подминающих под себя дорогу, и внизу под ними стремительно промчался автомобиль. Реновалес попытался разглядеть людей, сидевших в машине, издалека похожей на игрушечную. Возможно, за рулем сидел Лопес де Coca, а те две женщины в вуалях — его жена и дочь.

Художник почувствовал острый приступ раскаяния, подумав, что именно в этот момент, когда он, обо всем забыв, просил о любви чужую женщину, мимо них, возможно, проехала Хосефина и ничего не увидела, ничего не заметила.

Они долго стояли неподвижно, опершись о балюстраду, и молча смотрели сквозь колоннаду деревьев на блестящее солнце, густо-красное, как спелая черешня, что заходило, озаряя горизонт вспышками пожара. Багровые тучи, видя, что оно умирает, коварно подкрадывались к нему и жадно впитывали его свет.

Конча в восторге любовалась закатом, как любуется человек зрелищем, видящим его только в кои-то веки.

— Взгляните, маэстро, на это огромное облако — какое же оно черное! Похоже на дракона... Нет, пожалуй, на бегемота; посмотрите, какие у него толстые ноги — как башни. Оно бежит к солнцу и сейчас его проглотит! Уже открыло пасть! Проглотило, проглотило!

Окружающий мир сразу потемнел. Солнце исчезло в чреве чудовища, которое заслонило весь горизонт. Его горбатая спина ежилась серебряными шипами, а брюхо, будто не в силах удерживать в себе раскаленный шар, брызгало дождем бледного света. Так и не сумев переварить огненный клубок, оно в конце концов сгорело и развеялось дымом, разлетелось черными клочьями, и снова выкатился красный диск и встал над горизонтом, омыв золотом небо и землю, сыпанув в тихие воды прудов стайки огненных рыбок.

Реновалес, опершись о балюстраду, касался локтем графини и вдыхал ее аромат, чувствовал тепло ее упругие тела.

— Нам пора возвращаться, маэстро, — сказала она с какой-то тревогой в голосе. — Мне холодно... Да и с таким спутником как вы никогда не чувствуешь себя спокойно.

И торопливо двинулась обратно к площади, ибо, хорошо зная мужчин, чувствовала, как опасно оставаться с Реновалесом наедине. На его бледном и взволнованном лице она заметила приближение взрыва, отчаянного и грубого.

На террасе у Глубокого Канала мимо художника и графини прошли двое влюбленных. Неторопливо спускаясь вниз, они прижимались друг к другу; они еще не решались обняться, видимо, ждали, когда повернут на первую дорожку и их не будут видеть. Юноша нес свернутый и перекинутый через руку плащ, радуясь, как кавалер из античной комедии; хрупкая и бледная девушка, не одаренная прочими прелестями кроме юности, куталась в ветхую мантилью и шла, не отрывая от своего спутника наивного и влюбленного взгляда.

— Какой-то студент со своей модисточкой, — сказал Реновалес, когда юноша с девушкой прошли мимо. — Они более счастливы, чем мы с вами, Конча. Их прогулка даст им куда больше удовольствия.

— Мы с вами уже старые, маэстро, — сказала она с фальшивой грустью в голосе, явно не имея в виду себя, а только своего спутника.

Реновалес возмутился — это была последняя вспышка его страсти.

— Но почему, почему я не могу быть таким счастливым, как тот мальчик? Разве у меня нет на это права?.. Конча, вы не знаете, кто я такой. Вы привыкли относиться ко мне как к мальчишке и забываете, что я художник Реновалес, знаменитый маэстро. Меня знают во всем мире.

И с грубой нескромностью начал распространяться о своей славе, и чем больше говорил, тем сильнее раздражала его холодность этой дамы; он хвастался своим громким именем, как лучезарным плащом, который должен ослеплять женщин. И такой человек как он должен терпеть, когда его оттесняет какой-то ничтожный докторишко?

Графиня улыбалась с выражением жалости. В ее глазах вспыхивали искорки сочувствия. Глупенький! Маленький ребенок! До чего же наивными бывают эти гении!

— Да. Вы великий художник, маэстро. Поэтому я горжусь вашей дружбой. Даже признаю, что она возвышает меня в глазах мира и в моих собственных... Я люблю вас и восхищаюсь вами.

— Не надо мне восхищения, Конча! Я жажду любви!.. Чтобы мы принадлежали друг другу! Любовь без границ...

Она все смеялась.

— Вот человек! Ему надо любви!..

Ее глаза блестели иронией и, казалось, выдавали себя ему. Ведь он нисколько не знает женщин. Любви безразличен талант, она этого не понимает и даже гордится своим невежеством! Ее влечет лишь аромат молодости, благоухание цветущей жизни.

— Останемся друзьями, Мариано, только друзьями. Вы привыкнете, и наши взаимоотношения принесут вам глубокую радость... Не будьте таким материалистом — даже не верится, что вы художник. Вам не хватает идеализма, маэстро, не хватает.