Танец с драконами - George Martin

– Иди погрейся, малыш, – сказал сир Киван, сунув в ручонку посланника пенни. – Я прекрасно знаю дорогу к вороньей башне.

Снегопад, наконец, прекратился. За рваной завесой облаков плыла луна, белая и пухлая, словно снежный шар. С неба светили холодные, далёкие звёзды. Сир Киван шёл через внутренний двор, и замок казался ему совершенно незнакомым местом, где каждая башня и каждая цитадель отрастила ледяные клыки, а все привычные тропинки исчезли под белым покрывалом. Один раз прямо у его ног разбилась длинная, как копьё сосулька.

«Осень в Королевской Гавани, – угрюмо подумал он. – Каково же сейчас на Стене?»

Дверь открыла девочка-служанка – тощее существо в подбитом мехом облачении, висевшем на ней мешком. Сир Киван отряхнул снег с башмаков, снял плащ и бросил его служанке.

– Меня ждёт Великий мейстер, – объявил он. Девочка торжественно и безмолвно кивнула и указала на лестницу.

Покои Пицеля располагались прямо под воронятней – просторные комнаты, загромождённые связками трав, мазей и настоек, стеллажами и шкафами, ломившимися от книг и свитков. Сиру Кивану всегда здесь было неприятно жарко – но не в этот раз. Сразу за дверями дыхнуло холодом. В камине остались только чёрный пепел да догорающие угольки. Вокруг расставленных в разных местах парочки мерцающих свечей образовались островки тусклого света.

Остальное помещение тонуло во мраке... за исключением открытого окна, где, переливаясь в лунном свете, кружились подхваченные ветром снежинки. На подоконнике переминался с ноги на ногу ворон – бледный, огромный, взъерошенный. Киван Ланнистер в жизни не видел таких воронов – больше любого охотничьего ястреба в Кастерли Рок, больше самой крупной совы. Падавший снег плясал вокруг ворона, а луна посеребрила его перья.

«Не серебряный. Белый. Птица белая».

В отличие от своих сородичей, белые вороны Цитадели не носили вестей. Когда их рассылали по городам и весям из Староместа, это делалось ради единственной цели: объявить о смене времён года.

– Зима, – сказал сир Киван. Слово повисло в воздухе белым облачком. Он отвернулся от окна.

И вдруг что-то тяжёлое, словно кулак великана, ударило его в грудь между рёбрами. Удар вышиб из Кивана дух и заставил отшатнуться назад. Белый ворон поднялся в воздух, светлые крылья хлопнули у самой головы лорда-регента. Сир Киван не то сел, не то упал на подоконник. «Что... кто... – Арбалетный болт вошёл ему в грудь почти по самое оперение. – Нет. Нет, так же умер мой брат». Вокруг древка выступила кровь.

– Пицель, – в смятении пробормотал он. – Помогите... я...

И тут он увидел Пицеля. Великий мейстер сидел за своим столом, его голова покоилась на огромном переплетённом в кожу томе. «Спит», – решил Киван... но, моргнув, разглядел тёмно-красную зияющую рану на пятнистом черепе старика и запачкавшую страницы книги лужицу крови под головой. Вокруг свечи, в озере растопленного воска островками плавали кусочки кости и мозга.

«Он просил охрану, – подумалось сиру Кивану. – Следовало дать ему охрану». Неужели Серсея всё это время была права? Неужели это дело рук его племянника?

– Тирион? – позвал он. – Где?..

– Очень далеко, – ответил смутно знакомый голос.

Его обладатель стоял в тени у книжного шкафа – пухлый, бледнолицый, сутулый, с арбалетом в мягких напудренных руках и шёлковыми шлёпанцами на ногах.

– Варис?

Евнух опустил арбалет.

– Сир Киван. Простите меня, если сможете. Я не держу на вас зла, и сделал это не из дурного умысла, а ради государства, ради детей.

«У меня есть дети, у меня есть жена. Ах, Дорна». – Боль захлестнула Кивана, он закрыл глаза, но потом открыл их снова.

– В замке... в замке сотни ланнистерских гвардейцев.

– Но, к счастью, не в этой комнате. Меня удручает эта ситуация, милорд. Вы не заслуживаете одинокой смерти в такую холодную тёмную ночь. Таких как вы много – хороших людей, служащих дурному... но вы угрожали переиграть всё то, что так хорошо устроила королева: собирались примирить Хайгарден с Кастерли Рок, дать маленькому королю поддержку Веры, объединить под властью Томмена Семь Королевств. Так что...

В покои ворвался порыв ветра, и сира Кивана затрясло.

– Вам холодно, милорд? – спросил Варис. – Простите меня. Великий мейстер обмарался перед смертью, вонь была так отвратительна, что я чуть не задохнулся.

Сир Киван попытался встать, но силы оставили его. Он уже не чувствовал под собой ног.

– Я решил, что арбалет подойдёт в самый раз. У вас было столько общего с лордом Тайвином – почему бы и нет? Ваша племянница решит, что вас убили Тиреллы, возможно, при потворстве Беса. Тиреллы заподозрят её. Кто-нибудь непременно припишет убийство дорнийцам. Подозрения, склоки и взаимное недоверие подточат основание трона маленького короля – и в то же время Эйегон поднимет своё знамя над Штормовым Пределом, и к нему стекутся лорды Семи Королевств.

– Эйегон? – Какое-то время он не понимал, о чём речь. Потом вспомнил: младенец, укутанный в багряный плащ, ткань пропиталась кровью и мозгами. – Мёртв. Он мёртв.

– Нет, – голос евнуха зазвучал торжественнее. – Он здесь. Эйегона начали готовить к правлению прежде, чем он научился ходить. Его обучили владеть оружием, как подобает рыцарю, и не только это. Он умеет читать и писать, говорит на нескольких языках, изучал историю, право и поэзию. Септа наставляла его в таинствах веры с тех пор, как мальчик дорос до их понимания. Он жил среди речного народа, трудился в поте лица, плавал по реке, чинил сети и сам стирал свою одежду, когда в том была нужда. Он может выудить рыбу, приготовить пищу и перевязать рану, ему известно, что значит быть голодным, преследуемым, что значит бояться. Томмену внушили, что королевский сан – его право. Эйегон знает, что королевский сан – это долг, что прежде себя король должен ставить народ, жить и править ради народа.

Киван Ланнистер пытался позвать... стражу, жену, брата... но речь покинула его, и только кровь текла изо рта. Его вновь затрясло.

– Простите. – Варис заломил руки. – Вы мучаетесь, вижу – а я тут стою и болтаю, как глупая старуха. Пора заканчивать.

Евнух сложил губы трубочкой и тихо свистнул.

Сира Кивана сковывало холодом, каждый вдох давался тяжело и отзывался новым уколом боли. Он уловил в покоях какое-то движение, услышал мягкий топот ног в шлёпанцах по камню. Из темноты вынырнул ребёнок – бледный мальчик в рваной хламиде, не старше девяти-десяти лет. Ещё один поднялся из-за кресла великого мейстера. Тут же была и девчушка, что открыла ему дверь. Они окружили Кивана – с полдюжины детей с бледными личиками и тёмными глазами. Мальчики и девочки.