Великий Гусляр - Кир Булычев

И Сидоров тихо засмеялся.

– Я с тобой, - сказал быстро Грубин. Он понял, что оставлять Сидорова одного нельзя. Жизнь прекрасной Тани в опасности. Нельзя допустить преступления! Только сам он может его остановить, милиция не поможет. Если он, Грубин, когда-нибудь придет в милицию и скажет, что этот артист съел Таню Карантонис, все решат, что Грубин сошел с ума и выгонят его прочь. А Сидоров может в отместку напустить своих тигров на невинного Грубина.

Эти мысли мелькали в голове Грубина как молнии, пересекались и с треском бились изнутри о черепную коробку.

– Я с тобой, - сказал Грубин.

– Никогда, - сказал Сидоров. - Свидетелей мне не нужно. Ты меня выдашь. Я вообще-то тебе зря все рассказал. Может и пошутил.

– Хорошо, - сказал Грубин и сделал вид, что послушался Сидорова. - А я уж решил, что в самом деле.

– Иди-иди, - сказал Сидоров. - Поздно уже.

– Хорошо, - сказал Грубин.

Сидоров руки не протянул и скрылся за оградой. Грубин понимал, что далеко он не ушел - слишком уж тихо стало вокруг. Значит стоит, следит за Грубиным.

Саша повернулся и медленно пошел прочь. В ботинки заливалась вода и хлюпала там. Спиной Грубин ощущал холодный как вода взгляд дрессировщика. Далеко сзади раздалось басовитое «ку-ка-ре-ку!». Тиграм не спалось.

Грубин осмелился обернуться лишь тогда, когда брезентовый купол полностью растворился в темноте. Он постоял, прислушиваясь. Потом медленно пошел обратно. Он шел не прямо к воротам, а забирал левее. Вот и изгородь. Невысокая, можно перелезть. Грубин еще прислушался. Все тихо. Он перемахнул через изгородь, изгородь пошатнулась. Грубин замер. У Сидорова должен быть какой-то план. Он должен сделать так, чтобы убийство прошло безнаказанным. Может быть он попросту заманит ее в клетку к тиграм и скажет, что она сама виновата? На него это похоже. Ведь он сам тигра ел.

Как же отыскать фургон Тани?

Грубин крался по проходу между фургонами. Слабый отсвет упал на мокрую землю. Будто где-то неподалеку светилось окошко в сторожке. Грубин завернул за фургон. И в самом деле там горело маленькое окошко. Грубин, гоня от себя надежду, подкрался к нему, поднялся на цыпочки.

Таня Карантонис сидела в халатике за столом и читала книжку.

От сердца отлегло.

Она была жива.

Но Сидоров мог быть близко. Грубин прижался к стене фургона. Дождь стекал с крыши прямо за шиворот. Но Грубин уже так промок, что лишние капли не ощущались.

Так прошло минут двадцать. Сидоров не появлялся. Грубин невероятно продрог. Ногу свело судорогой. В любой момент он мог умереть от охлаждения организма. Появился насморк. Сначала он не очень беспокоил, потом начало щекотать в носу. Грубин сдерживался. Разок чихнул в ладонь, почти неслышно. И тут на него напал припадок. Он чихал, чихал так, что казалось - должны были сбежаться люди со всего города. Он чихал, согнувшись пополам, сотрясая стену фургончика и не было даже сил отойти в сторону.

В таком вот согнутом положении его и обнаружила Таня Карантонис, выскочившая из фургона. Свет из открытой двери упал на Грубина и Таня его сразу узнала.

– Что случилось? - спросила она в ужасе.

– Не... не...

– Заходите немедленно внутрь, Сидоров утонул?

Припадок прошел. Стараясь вернуть дыхание, Грубин поплелся к двери. Он еще не разобрался, хорошо или плохо, что Таня обнаружила его. Но по крайней мере он спасен от холодной смерти.

Таня протянула тонкую сильную руку, помогая ему подняться по ступеням.

– На вас лица нет, - сказала она. - И сухого места. Все-таки что же случилось? Я опасаюсь самого худшего.

– Ничего, - смог, наконец, ответить Грубин.

В фургоне было сравнительно тепло и лампа над столом освещала учебники.

– Где Сидоров?

– Готовится, - сказал Грубин.

– Вы себя плохо чувствуете? - спросила Таня.

– Нет. Дайте соберусь с силами. Извините меня.

– За что?

– За то, что ворвался в такое позднее время.

– Так вы же не ворвались. Я сама вас позвала. К чему же готовится Сидоров?

– Чтобы вас убить.

– Убить? - засмеялась Таня. - За что же он будет меня убивать?

– За математику.

– Вы себя плохо чувствуете?

– Послушайте меня, Таня, - сказал Грубин тихо, но убедительно. - Я совершенно нормальный человек. Хотя может быть сейчас и не похож на нормального. Но Сидоров вас хочет съесть.

– Ну и что? Он всегда так говорит. Это его любимая шутка. Он в общем не злой.

– Это не шутка, Таня. Он вас и в самом деле хочет съесть. Чтобы овладеть вашими знаниями в математике.

– Так зачем же для этого меня есть? Учиться надо.

Таня не переставала улыбаться. Она, хоть и полагала Грубина чудаком, все равно не боялась его. Она решила отвлечь Грубина от ненормальных мыслей.

– А я вот русским занимаюсь, - сказала она. - Я к математике способная, а к русскому языку не очень. Я двадцать школ сменила, пока с мамой и папой ездила по циркам. Вот и хромает у меня грамотность. Знаете, я парашют через «у» написала в диктанте. Смешно, правда?

– Нет, все это не смешно. Вам грозит опасность. И если мы не поймаем сегодня его за руку, русский язык вам никогда не понадобится. Не перебивайте меня. У него как звери выступают? Они у него изображают других зверей. А почему? Потому что он одних зверей другими кормит и всю информацию из клеток им передает, как планарии.

– Ничего не понимаю, - сказала Таня. В этот момент Грубин замер и прижал палец к губам. Таня тоже замолчала.

Кто-то неподалеку поскользнулся, угодил, видно, в лужу и выругался.

– Садитесь за стол, - прошептал Грубин. - Как ни в чем не бывало.

Сам он нырнул в открытый шкаф, спрятался среди платьев. Блестки царапали кожу и пахло пудрой.

Таня и в самом деле подчинилась настойчивости, прозвучавшей в голосе Грубина. Она села за стол н тут же Грубин увидел в щель между платьями, как за стеклом образовалось мокрое, длинное лицо дрессировщика. Таня не видела его. Грубин весь сжался, как перед прыжком в воду. Заскрипели ступеньки. В дверь тихо постучали.

– Кто там? - спросила Таня, не вставая с места. Она вдруг побледнела.

– Это я, Сидоров, - сказал дрессировщик, открывая незапертую дверь. - У меня сигареты кончились, а все спят. У тебя, Танечка, не найдется?

– Вы же знаете, что я не курю, - сказала Таня, поднимаясь и отходя на шаг назад.

– Не бойся, девочка, - сказал Сидоров. - У меня в голове только хорошие мысли.

С Сидорова стекала вода, а с гладко причесанной головы поднимался пар. Сидоров быстро дышал. Он сделал два шага по направлению к Тане.

– Спокойно, милая, - сказал он. - Я только погреюсь. Посижу и погреюсь. Ты не возражаешь?