Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Делль Виктор Викторович

Его тело доставили самолетом из Дюссельдорфа и предали земле на Востряковском кладбище. Присутствовал Петр Шеель, фрау Магди. Она как обычно была в широкополой шляпе с темной вуалью.

При встрече я поцеловал баронессе руку. Она благословила меня на католический манер и передала письмо Алекса-Еско. Я не удержался, и, улучив минутку, прочитал его.

«…Я лишился брата, поэтому настаиваю, роман следует закончить на том эпизоде, на котором эта скорбная весть дойдет до тебя. Как закончить, решать тебе. Например, можно намекнуть, что продолжение следует…

Есть еще вариант… Насчет того, как нам поручили заняться Рудольфом Гессом, вскрыть, так сказать, самые мрачные подвалы минувшей войны…

Подробности у Петра. Он должен будет выполнить последнюю волю Анатолия Константиновича.

Толик очень просил, чтобы его упокоили на родине, рядом с могилой Светланы. Он всю жизнь любил ее, вспоминал ее. Света погибла у него на глазах. Он ждал невесту у ворот аэродрома. Перед прыжком Толик сделал ей предложение. Она сказала — да! — и поцеловала Толика.

Такие дела, дружище, но хватит о грустном. Мы-то с тобой живы! Нас рано списывать в запас, так что соберись с силами.

Одним словом, делу Трущева-Мессинга-Бора и дядьки их, графа Сен-Жермена, жить».

* * *

Холмик на могиле Светланы совсем оплыл — видно, после смерти Николая Михайловича здесь не прибирали, не скашивали траву, не прореживали сирень и шиповник. Только покосившийся памятник напоминал, где лежит храбрая парашютистка. Могилу за считанные часы привели в порядок, и мы простились с Первым как положено. Правда, без салюта, но это уже мелочи.

На следующий день мы с Петром Алексеевичем продолжили поминки у меня в Снове, в полюбившемся нам привокзальном буфете.

Конечно, солидному предпринимателю, каким теперь представлялся Петька Шеель, президенту благотворительного фонда «Север — Юг», ратующего за понимание между благополучной Европой и изголодавшейся Африкой, — не к лицу посещать подмосковную вокзальную забегаловку, но, зная Петра, я кожей ощутил его тягу к полузабытому, но до слез привычному образу жизни. Кстати, наше заведение, не для рекламы будет сказано, считалось одним из лучших на южном направлении. «Паленка» здесь наглядно обозначалась заниженной ценой, как, впрочем, и пиво, а насчет закуски завсегдатаям можно было не беспокоиться — солянку «московскую» здесь подавали на объедение. Утешала также мысль, что в нашей провинциальной глуши вряд ли кто-нибудь признает в Петрухе холеного, мордастого немца, раздающего интервью по телевидению.

Петр как был спецназовцем, так им и остался. Когда принесли солянку, он даже не поинтересовался, можно ли это есть. Приступил сразу после поминальных сто граммов. Преломил хлеб и сунул ложку. Затем признался.

— Заколебали меня эти ветераны НКВД. Сколько лет прошло, а они все командуют. Это нельзя, то нельзя. Ничем из них сталинские ухватки не выбить. Впрочем, это пустое. Отец совсем плох, то и дело жалуется — сил нет, а сколько еще надо сделать.

Мы выпили не чокаясь. Закусили и только потом Петр Алексеевич сообщил.

— Текст одобрили. Но сейчас есть дела поважнее, так что ты повремени. Как ты отнесешься к предложению рассказать о главной тайне минувшей войны, с которой этим двоим суперагентам пришлось столкнуться на узкой дорожке. Это случилось в 1947 году, однако до сих пор эта история не дает покоя отцу.

После паузы он объяснил.

— Лично я сомневаюсь, стоит ли ворошить прошлое. С другой стороны, если рассказанное папашей правда, это во многом объясняет немыслимую тяжесть боевых действий и не поддающееся разуму количество наших потерь. Отголосок этой истории во многом ударил и по нам, молодым. Тайны и есть тайны, вскрывать их надо вовремя, а теперь что руками размахивать. Впрочем, мое мнение, что задание, полученное этими двумя в начале «холодной войны» — это очередной заскок папаши. Он называет его «версией»! Но я молчу. Хотя мачеха одобрила это предложение.

Она сказала — пора.

Одобрение фрау Магди прозвучало для меня как сигнал боевой трубы. Если история зовет, если хронология вкупе с мемуаром настаивают, значит, снова в строй, тем более, что за время работы над романом, я очень проникся малопопулярной пока идеей, будущее за Согласием.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Я поинтересовался.

— Хотя бы вкратце, о чем речь?

Петр Алексеевич доел солянку и как бы между прочим заявил.

— О Рудольфе Гессе. О том, о чем он договорился с герцогом Гамильтоном и Айвоном Киркпатриком, бывшим первым секретарем английского посольства в Берлине. Как известно, Сталин крайне подозрительно отнесся к бегству Гесса в Англию. На протяжении всей войны эта тайна отравляла отношения между союзниками. Существует версия, что на Нюрнбергском процессе, где Гесс выступал в роли обвиняемого, в этот вопрос была внесена ясность, однако отец никогда в это не верил.

Петр поднял указательный палец и назидательно добавил.

— Потому что он лично убедился, в Нюрнберге Гесс солгал. Он пошел на это в обмен на гарантию сохранения жизни.

Дверь у него за спиной неожиданно отворилась, оттуда пронзительно дохнуло мертвящим сквозняком.

Шеель торопливо оглянулся.

И никто не вошел…

Калашников Исай

Повести

Расследование

I

В поселковой гостинице — ею служила двухкомнатная квартира в типовом деревянном доме — к концу недели, как правило, никого не оставалось. Командированные в четверг или пятницу уезжали, а хозяйка гостиницы, Агафья Платоновна, принималась за большую уборку. Работы хватало без малого на целый день, потому что Агафья Платоновна была далеко не первой молодости, к тому же очень полная. А чистоту, порядок любила. Приберется — ни пылинки, ни соринки.

И в эту пятницу, проводив после обеда последнего постояльца, Агафья Платоновна сменила на кроватях белье, перемыла на кухне посуду, вытрясла половики и собралась уже было мыть полы, как в дверь постучали.

В гостиницу вошел человек в темно-сером плаще и черных замшевых туфлях на толстенной белой подошве. Поставив на пол не то портфель, не то чемодан из желтой тисненой кожи с затейливыми застежками, он поздоровался и спросил:

— Переночевать, мамаша, можно?

Нежданному гостю Агафья Платоновна, конечно, не обрадовалась, спросила:

— Долго пробудете?

— Пока, мамаша, не знаю.

Он стал раздеваться. Агафья Платоновна поняла: уборку придется отложить. У нее правило — не мельтешить перед глазами постояльцев. Бывает, человек с дороги отдохнуть хочет, бывает, что ему требуется в тишине и спокойствии посидеть над бумагами. Конечно, постояльцы встречаются разные. Иные до полуночи в домино стучат и утром с постели подыматься не торопятся. Но больше-то приезжают люди занятые. Этот, наметанным взглядом определила она, из непоседливых. Торопливо разделся, красивый свой портфель небрежно задвинул ногой под кровать.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

— Телефон есть?

— Не проводят. Другую гостиницу строить собираются. — Агафья Платоновна встала в двери, закрыв ее от косяка до косяка, сложила на груди руки — раз уборкой заниматься нельзя, можно и поразговаривать.

— Вы, мамаша, Веру Михайловну… Минькову знаете?

Перед фамилией Веры Михайловны он запнулся, произнес ее невнятно.

— Вы про врачиху спрашиваете?

Он обрадованно закивал головой.

— Кто же ее не знает! А вы кто будете? Тоже доктор? Нет. Тогда, надо думать, лечиться приехали? — Она сделала шаг вперед, присела на табуретку.

— Пожалуй, да, лечиться. — Он рассмеялся не очень весело, добавил непонятное: — Она, возможно, и от дурости лечит.