Избранные новеллы - Юхан Борген

Чтобы получить подтверждение?

Только сейчас мне пришла в голову эта мысль. А что, если помощник контролера принимает меня за некоего субъекта, которого разыскивают, и его начальник выясняет, верно ли подозрение?

Я отогнал эту мысль. Помощника контролера рядом не было. Человек отослал его знаком руки. Когда тот сказал: "Это он", он совсем не имел в виду, что принимает меня за какого-то преступника - во всяком случае, Человек не подозревает меня в этом. Теперь я ясно видел: его интересует нечто совсем другое. Я спросил:

- Можно сесть?

- Садитесь.

Он предложил мне стул. Затем, вернувшись на свое место, тоже сел. Только теперь я заметил, что мы одни. Я подумал: '"Сейчас он посмотрит на часы. Может быть, он уделит мне минуты три".

Но он не взглянул на часы. Он глядел на меня неотвязно, как может глядеть на тебя только ребенок, пока ты и сам не начнешь думать, что у тебя что-то не в порядке. Он предложил мне сигарету, сам взял одну, затем дал мне прикурить, по-прежнему не сводя с меня глаз. И я тоже не сводил с него глаз. И тут вдруг вся ситуация резко изменилась. В его взгляде, испытующем, глубоком, проглянуло простодушие, словно это и вправду был взгляд ребенка, испытующий от природы, а не вследствие каких-то подозрений, чуть ли не невинный, вопрошающий сквозь синюю пелену сигаретного дыма взгляд. Слова, все злобные слова, брошенные мне с насмешкой, теперь развеялись, будто никогда и не были произнесены.

За окном с ревом взлетел самолет. Грохот прокатился над крышей, все предметы на письменном столе задрожали. Затем грохот удалился и замер. Голоса в зале ожидания умолкли. Захлопнулась дверь и словно отсекла все звуки.

Взгляд Человека отпустил меня. Откинувшись на спинку стула, он положил обе руки на стол, словно это были не руки, а вещи.

Руки у него были большие, красные, с рыжими волосами на пальцах. Сначала меня поразил его взгляд. Теперь - руки. В них тоже было что-то детское. Я представил их себе двумя крохотными комочками, жадно тянущимися к материнской груди. Потом - руками влюбленного, лихорадочно ощупывающими тайны белого женского тела. Все привиделось мне, чем могут быть заняты человеческие руки, пока не окончат своих житейских дел и не застынут в покое, сложенные, предназначенные обратиться в прах. Это не были руки рабочего, но и не руки конторщика. Просто руки человека, совершающего свой путь от рождения к смерти. Руки нервно дернулись. Они знали, что за ними наблюдают. Пальцы начали перебирать вещи на столе. Сначала они тронули бронзовую статуэтку Дианы. Затем куклу, мою куклу, которую я вез любимому ребенку. В пепельнице догорали наши сигареты.

- На чем мы остановились? - спросил он устало.

- Вы спросили, кто я такой на самом деле. Вот это "на самом деле"...

- Верно. Оно вас смутило. Почему?

- Оно встревожило меня.

- Вы и раньше были встревожены.

- Паспорт мой настоящий, и вы это прекрасно знаете. Почему же со мной так обошлись?

- Мы - чиновники. Все делается по правилам. Долг служащих - следить за порядком, проявлять бдительность.

- Вы хотите сказать: подозрительность? И подозрение вдруг сосредоточивается на каком-то одном человеке?

- Верно. На вас. Согласитесь, что этот паспорт совершенно вам не подходит.

- Вы хотите сказать, что все паспорта не подходят их владельцам?

- Совершенно верно. Снимки, как правило, не похожи. Спрашиваешь отвечают не то. Наши коллеги на таможне, к примеру, сразу догадываются, кто везет с собой вещь, подлежащую обложению пошлиной, или запрещенный товар.

- И тогда все набрасываются на одного!

- Вот именно. На одного. На того, кто дает к этому повод.

Взглянув в окно на опустевший аэродром, я сказал:

- За день столько накапливается незавершенных дел, что служащий ощущает укоры совести, а это, видимо, порождает под конец дня прилив административного рвения. Ваш служащий, которого я про себя окрестил Шилом, придя сегодня домой и принимаясь за еду, наверно, объявит: "Нам снова попался нахальный пассажир - из тех, что воображают, будто им все дозволено, но уж я..."

- Весьма возможно.

- Одного не пойму - почему вы выбрали именно меня?

Он долго разглядывал меня, прежде чем ответить:

- За долгие годы службы я не раз задумывался над этой проблемой. И вот теперь, глядя на вас, я понял, что в этом есть своего рода закономерность. Некоторые люди привлекают к себе внимание.

- Как виновные, хотите вы сказать?

- Называйте как угодно. Но если вы имеете в виду владельцев фальшивых паспортов или тех, кто провозит мелкий, но опасный товар, - эти знают, как себя вести. Из них мало кто попадается.

- Так, значит, я?..

- Некоторые люди всегда чувствуют себя виновными в чем-то. Иначе всего этого не объяснишь. Надо думать, нечто подобное случалось с вами и раньше?

- Никогда!

- Значит, что-либо другое в этом роде. Например, на таможне перерывают только ваш чемодан, тогда как других, всех, кто только что сидел с вами в купе и похвалялся своими мелкими прегрешениями против правил, выпускают без проверки...

- Да, пожалуй, вы правы!..

- Люди с фальшивыми паспортами никогда себя не выдают. Те, кому есть что скрывать, скрывают.

- А мы все, безвинные, - мы, значит?..

- Не все. Я же не говорил, что все.

- Только некоторые?

Он долго глядел на меня своим по-детски испытующим взглядом, потом сказал:

- Вы сами все время употребляете такие слова, как "виновный" или "безвинный". А ведь наши клиенты примечательны не тем, чем они являются на самом деле, а тем, чем они себя ощущают.

- Послушайте, это же признание банкротства! Вы со своими подчиненными глубоко меня оскорбили. К тому же вы отняли у меня время. Я буду жаловаться и потребую возмещения убытков.

- Как вам будет угодно, - сказал он и протянул мне куклу. - А вот ваш паспорт. Как видите, в нем стоит штемпель. Но я бы рекомендовал вам получить новый паспорт.

Он медленно и устало поднялся, словно каждое движение стоило ему неописуемых усилий. Затем протянул мне свою визитную карточку:

- Здесь указано мое имя, должны же вы знать, на кого вам жаловаться. Кстати, как видите, я тоже прихрамываю. То, что мы называем "особыми приметами".

Он вяло улыбнулся.

Невольно я тоже улыбнулся в ответ.

- Не потому ли вы так быстро подмечаете чужую хромоту?

- Совершенно верно. Я уже говорил вам, что некоторые люди привлекают к себе внимание... словом, я тоже из породы тех, кого вы называете "виновными". Впрочем, я, право, не могу вас дольше задерживать. Ведь сумма возмещения убытков растет!

На этот раз он улыбнулся во весь рот. Чтобы обезоружить меня? Нет, не похоже. Казалось, это он теперь куда-то спешил. Я же по-прежнему сидел в той же позе. И даже не сделал попытки собрать свои вещи. Паспорт, кукла, дорожный несессер - эти привычные вещи смотрели на меня со стола. Но я не узнавал их. Словно они принадлежали кому-то другому.

- Но это же ваши вещи! - сказал он, отгадав мои мысли. Он сам стал собирать их, а затем осторожно сложил в мой дорожный чемодан. Пожалуйста, - сказал он и слегка подтолкнул чемодан ко мне, все так же улыбаясь.

А я по-прежнему сидел в той же позе, сжимая в руке его визитную карточку. Почему-то вдруг я спросил его:

- Но вот вы - коль скоро вы допускаете подобные поступки, - вы-то сами кто?

- На самом деле? - спросил он лукаво. И в тот же миг вновь обрел тот облик, что я увидел вначале, прежде чем открыл в этом человеке - по взгляду его и рукам - ребенка. - Я чиновник, - сказал он устало, - и давайте на этом кончим.

Но по-прежнему он стоял, а я сидел. Казалось, мы поменялись ролями. И хотя я по-прежнему сидел там, где положено сидеть посетителям, я начал допрос, а он - да простит меня всевышний за эту мысль, - он стал мной. Теперь он стоял с моим раскрытым чемоданом в руках, с куклой, паспортом и несессером; его пальцы нервно теребили мою пижаму, торчавшую из чемодана. У меня же в руках была его маленькая Диана.

- Да, но такая визитная карточка, - сказал я, держа ее перед собой, чтобы прочесть фамилию, - ни о чем не говорит.

Он обреченно пожал плечами. Я же чувствовал, как меня захлестывает неведомая сила. Я сказал:

- Будьте любезны, пройдитесь по комнате. На какую ногу вы хромаете?

Он послушно сделал несколько шагов.

- На левую, - сказал он, прохаживаясь. Но хромал он на правую.

Тогда я сказал:

- Ошибаетесь, вы хромаете на правую ногу.

На мгновение он застыл посреди комнаты. Его лицо стало пепельно-серым. Зазвонил телефон. Я видел, как он протянул руку. Но она казалась безжизненной.

- Отпустите меня, - прошептал он. - Я ведь вас отпустил.

Я сказал:

- Ничего подобного. Вы не отпустили меня. Вы лишь утратили на миг самоуверенность чиновника. Вы потеряли себя.

В это мгновение я был на вершине могущества. Я был чиновником, он моей жертвой. Я мог... но что, собственно, я мог сделать? Телефон все звонил и звонил. Из-за этих звонков я и совершил ошибку. Я взял трубку и протянул ему. Он подошел и взял ее. В ту же секунду произошло перевоплощение. Он выпрямился, глаза утратили стеклянный блеск. Он отвечал кому-то быстро, угодливо.