Поход самоубийц (СИ) - Попов Илья В.

— Бел, ты чего шумишь… — вошедший в комнату позевывающий Рик при виде нее раскрыл рот от изумления. — Ба, я уж думал, никогда в жизни не увижу больше старую-добрую Птаху. Ты чего эт решила стариной вдруг тряхнуть?

— Пока ты отсыпался после пьянки, к нам зашел человек, который знает, где Алан и Эмили.

— Что?! — нижняя челюсть Рика упала так сильно, что, казалось, вот-вот ляжет на грудь. — Эт че, шутки какие-то?!

— Нет, — ответила Птаха, подошла к старому другу, положила ему ладони на плечи и взглянула в глаза: — Пожалуйста, у меня совсем нет времени. Клянусь — когда я вернусь, расскажу все в малейших деталях.

— А если… — Рик проглотил так и невысказанный вопрос: «Ты не вернешься?».

— Что ж… — усмехнулась Птаха. — В таком случае надерись за меня как следует, как ты умеешь. И не слишком гоняй Линдси — да, девчонка не хватает звезд, но хотя бы старается.

Не успел минуть полдень, как Белани уже тряслась в крытом повозе, слушая плач детей и ругань возницы. Хотя нет, не Белани. Белани она была прошлым утром — разменявшей третий десяток владелицей небольшой харчевни «Тихая гавань», ведущей скромную скучную жизнь. Из города же выехала уже Птаха — лучшая наемная убийца континента, чье имя до сих пор боялись произносить вслух самые прожженные головорезы Семи Городов.

И не просто так.

Ведь не один их дружок подох от ее руки.

— И с той ночи ты больше никогда видела ни мужа, ни дочь? — спросил Ленс. Птаха уже закончила свой рассказ и какое-то время они сидели молча, слушая, как поскрипывает на волнах корабль.

— Да, — ответила она, проглатывая ком, вставший в горле. — И…

В глазах щипало, а в грудь будто вбили раскаленный гвоздь. Птаха давным-давно научилась жить с этой болью, поначалу заглушая ее дурманящими парами пьюна и выпивкой, а потом — когда Рик-таки уговорил ее не пропивать остатки денег, а купить какую-нибудь захудалую таверну — в трудной монотонной работе. К удивлению Птахи, последний способ оказался куда более действенным.

Со временем, разнося бокалы или коля дрова на хозяйственном дворе, стуча зубами от холода и едва чувствуя одеревеневшие пальцы, Птахе стало казаться, что та, прежняя ее жизнь, вместе с отцом и Могильщиками, Аланом и Эмили, была всего лишь сном, воспоминания о котором с каждым днем становились все тусклей.

И лишь проживя заново те злополучные дни, когда она враз потеряла все, что любит и чем дорожит, Птаха поняла, что унять то черное горе, разъедающее ее изнутри, нельзя. Лишь притупить. Именно поэтому она не раздумывая согласилась на предложение Гессера. И даже если ей суждено погибнуть — пусть будет так. Всяко лучше, чем до конца жизни быть тенью самой себя.

Ведь люди не меняются.

Тем более такие, как Птаха.

Раздались шаги, какой-то стук, громкая брань — и перед ними уже Спайк, державший в руках початую бутылку.

— Так ты все ж очухался, — сказал он, глядя на Ленса. — Не скажу, что сильно рад, но лишний клинок нам не помешает.

— Слышал, ты помог донести меня до корабля, — произнес Ленс. — Спасибо.

— Мне твоя благодарность — что медузе удочка, — сказал Спайк и отхлебнул из горла бутылки. — Но не забудь об этом, когда в следующий раз настанет твой черед прикрывать мою задницу. К слову, краем уха услышал ваш разговор — Бел, ты что, и впрямь сожгла старого пердуна заживо?

— Подпалила как праздничную курицу, — ответила Птаха.

— Ублюдок еще легко отделался, — покачал головой Спайк. — Если бы какой-нибудь хрыч прикончил моего папашу раньше меня, я бы оторвал недоноску хер и заставил бы сожрать. У меня с батей свои счеты.

— Если не секрет — что же такого ужасного сделал тебе твой отец? — полюбопытствовал Ленс.

— Высадил меня на какую-то каменюку с бутылью рома и заряженным пистолетом. А я всего-то пытался поднять бунт и занять его место капитана, — скривился Спайк.

— Удивительная жестокость, — закашлял в кулак Ленс.

— Для вас, людей, возможно, — пожал плечами и Спайк сделал глоток, видимо, не заметив иронии в словах Ленса. — У нас же выживают только самые сильные и умные.

— Заметно, — с каменным лицом произнесла Птаха.

Спайк покосился на нее с подозрением, когда сверху раздались встревоженные крики и к ним подлетел запыхавшийся офицер.

— Капитан Спайк — вас хочет видеть капитан Витус, — сообщил матрос и покосился на Птаху с Ленсом. — Думаю, вам тоже стоит взглянуть.

Все вместе они поднялись на палубу. Погода заметно портилась — на горизонте показались черные тучи, то и дело озаряемые вспышками молний, ветер же более не гладил по щеке, а кусал ее.

— На этой шхуне только один капитан… — проворчал Спайк, подходя к Витусу, который выглядывал что-то в подзорную трубу.

— Верно — я, — ответил тот и сунул ему трубу. — Взгляни — пять лиг на восток.

Всмотревшись в даль, Спайк громко выругался. А потом еще раз. И еще. И еще. И…

— Что там? — спросила Птаха, прервав нескончаемый поток брани.

Вместо ответа Спайк сунул ей трубу. Приставив ее к правому глазу и закрыв левый, Птаха увидела вдалеке несколько кораблей под ярко-алыми парусами, что быстро приближались к их суденышку.

— Это…

— Пираты, госпожа, — кивнул Витус, с задумчивым видом набивая чашечку трубки.

Глава 15

Походный лагерь вонял много гаже самых наихудших ожиданий Дачса. Даже не так — стоянка андринских войск смердела хуже помойки. Запахи пота и неделями нестиранной одежды смешивались со смрадом конского навоза и выгребных ям, используемых для справления самых низменных нужд. Ароматы едких трав, идущих от шатров медиков смешивались с душком какого-то мутного варева, которым угрюмые полевые повара потчевали солдат. Оттенял же все это великолепие дым погребальных костров, рисующих на сером небе черные полосы.

— Так разит война, — помнится, глубокомысленно произнес Лукаш, с шумом принюхавшись, едва только вдалеке показались адринские знамена: фиолетовое пламя, над которым нависло три щита. — Ну чего ты скривился, Дачс. Пара-тройка дней — и привыкнешь, точно здесь родился.

Однако пошла уже вторая неделя, а Дачса до сих пор выворачивало наизнанку каждый раз, когда он вспоминал амбре, идущий от повешенных воришек, которых в качестве наказания прочим любителям прибрать к рукам то, что плохо лежит, вывесили на всеобщее обозрения прямо посредь лагеря. Дачс каждый вечер перед сном принюхивался к одежде — и с великой скорбью понимал, что выветрить въевшийся в костюмы букет не получится даже с помощью фруктового порошка.

— Ваше величество, — сказал Дачс, прижимая к носу надушенный платок; впрочем, без особого на то толка, — вы уверены, что прибыть сюда лично — хорошая идея?

— Хватит причитать, Дачс, — с присущей ему прямотой произнес Адриан, заложив руки за спину. — Разве может король отсиживаться за спинами своих людей, которые денно и нощно кладут головы за нашу страну, защищая ее от полчища тварей?

Дачс хотел было сказать, что вообще-то да, более того — это святая обязанность каждого государя, ибо потери среди простых солдат можно легко восполнить добровольцами, пообещав на вербовочном пункте пару оренов жалованьем и две миски мясной похлебки в день, а вот найти замену государю является задачей куда более нетривиальной, к тому же, как правило, сопровождающейся междоусобной резней, но смолчал.

Ведь уж если молодой правитель что-то втемяшил себе в голову, пытаться переубедить его было не легче, чем остановить несущегося на полном ходу быка, которому оса ужалила в гузно.

Дачс и Адриан стояли на высоком холме, на котором располагался королевский шатер, и смотрели на просыпающийся лагерь.

Зевающие часовые отправлялись на боковую, оставляя посты сменщикам, новобранцы, бестолково суетясь, пытались выстроиться в шеренги, покуда несколько сержантов поливали их отборной бранью, долетающий даже с такого расстояния, и награждали особо нерасторопных палками, лучники соревновались в меткости на стрельбище, копейщики раз за разом отрабатывали удары, дружно вопя каждый раз, когда острый наконечник вонзался в набитый соломой мешок, изображающий условного противника.