И снова утро (сборник) - Теодор Константин

Около часу ночи меня вызвал к себе майор. Я вошел и сел рядом с ним на развернутую плащ-палатку.

— Ничего, господин майор?

— Ничего! Как бы ни было, ровно в три часа мы начинаем. Передай и остальным.

— Понял! Все же знаете, Сынджеорзан…

— Увидим!..

Я вернулся к себе и послал связных в остальные три роты, чтобы сообщить приказ майора Дрэгушина.

В три часа темнота ночи была во власти прежней тяжелой тишины. Ни звука, кроме шороха неубранной кукурузы и шелеста крыльев случайной ночной птицы.

Мы двинулись вперед, окутанные покровом темноты и ориентируясь по светящимся стрелкам компасов.

Сколько мы шли в этой кромешной тьме, не знаю. Помню только, как я вдруг услышал позади себя шепот:

— Схватили его… А теперь ожидают, чтобы и мы попались им в лапы!

В это мгновение я снова вспомнил о пленном гитлеровце. «С его помощью, — подумал я, — немцы хотели устроить нам ловушку. Его подослали специально, чтобы дезориентировать, обмануть, заставить нас атаковать несуществующие цели, с тем чтобы потом обрушиться с флангов или тыла и перебить нас всех до одного… Как это мы не поняли!»

Я не удержался от того, чтобы не поделиться своими опасениями с майором Дрэгушином. Передав командование ротой одному из подчиненных, я бросился к майору. Найдя его, я одним духом выложил ему все, что думал.

— Я знаю, — ответил майор. — Поэтому я и согласился с предложением Сынджеорзана. Ну ничего: они попадут в свою собственную ловушку. Только вот Сынджеорзан…

Он не закончил свою мысль и схватил трубку телефона.

— Алло! Алло!

Он приказал батальону остановиться и прильнул к телефону, накрывшись плащ-палаткой.

Я почти ничего не слышал из разговора майора, но чувствовал, что все хорошо, все в порядке и что через несколько минут мы, возможно, бросимся в атаку… Почему «возможно»? Наверняка это будет бой за последнюю пядь румынской земли!

— Младший лейтенант Драгу, ко мне! — услышал я голос майора и просунул голову под плащ-палатку.

— Зажги фонарик, возьми карту и внеси изменения… Так… Цель № 1 в направлении… Цель № 2… — с радостным возбуждением диктовал мне майор. — Хорошо мы вас провели, господа гитлеровцы! Молодец, Сынджеорзан! Хотели нас зажать в клещи, а сами попались, как в мышеловку! Точно как в мышеловку. Притихли, как мыши? Хорошо, мы будем говорить!

Далее все произошло невероятно быстро. Телефонист связался с артиллерией, и через несколько секунд через наши головы полетели снаряды.

Разрывы будто зажгли темноту ночи и раскололи небо, осветив горизонт.

— А Сынджеорзан? — спросил кто-то рядом.

— Сынджеорзан не умирает! Будьте спокойны! Сынджеорзан знает, что делает! — ответил я и тут же закричал: — Вперед, ребята! За освобождение последней пяди румынской земли! Вперед!

Майор Дрэгушин подал сигнал к атаке.

Бой был тяжелым и долгим. Захваченные врасплох, атакованные совсем не оттуда, откуда ожидали, гитлеровцы начали отступать, цепляясь за каждый клочок земли, за каждый дом, за каждое дерево, за каждый холмик.

Но мы стремительно неслись через их боевые порядки. Нас звало вперед место, где мы могли бы крикнуть: «Наша родина свободна! Вперед, братцы!»

Мы опрокинули и рассеяли гитлеровцев. А справа от нас устремился вперед ураган, который, сметая все на своем пути, докатился до Берлина.

Когда мы достигли того места, где кончалась наша земля, Сынджеорзан упал, раненный, на землю. Но, будто не чувствуя боли, дотащился до изрешеченного осколками столба и, плача от радости, обхватил его руками.

Солдаты с криками бросали в воздух каски, а Сынджеорзан умолял:

— Господин майор, возьмите меня с собой дальше! Не беспокойтесь, у меня все пройдет! Я должен дойти до конца!

Майор нагнулся над Сынджеорзаном и спросил:

— Сколько же жизней у тебя, Сынджеорзан? Что ты за человек?

Глаза Сынджеорзана загорелись:

— Я коммунист, товарищ майор!..

Теодор Константин

Освещенное окно

В амбаре было темно. Только откуда-то сверху, через щель, в которую едва вошло бы лезвие ножа, луч света, как стрела, еще прорезал темноту.

«Когда этого луча не станет видно, — подумал он, — будет уже ночь, и тогда…»

Будто опережая его мысль, снаружи донеслась автоматная очередь.

Траян Думбрава вздрогнул: «…Тогда меня изрешетит автоматная очередь!.. Сволочи!»

Он поднялся. Поскольку глаза его свыклись с темнотой, он различил дверь и подошел к ней. Приложил к двери ухо и прислушался к размеренным шагам часового. Это все те же шаги? Или другие? Он не мог точно ответить на этот вопрос.

«Сколько же времени прошло с тех пор, как меня заперли здесь?»

Его охватила глубокая печаль. Теперь, когда конец войны близок, ему предстояло умереть. Из четверых только его ожидала такая участь. Хорошо, что остальные спаслись от смерти. Разве не на его глазах остальных троих отправили назад через линию фронта? Конечно, они спаслись, но его расстреляют. Иначе немцы послали бы его вместе с остальными.

Он заскрипел зубами и, охваченный бессильной яростью, рухнул на полусгнившую солому.

Его жгла ненависть к лейтенанту Эрнсту Сэвеску, из-за которого ему предстоит умереть, может, уже до захода солнца.

Невольно в его памяти пронеслось все случившееся…

Стояла ночь… Траян стоял в окопе, накинув на голову плащ-палатку, и пытался задремать. Моросил дождь, мелкий, настойчивый и нескончаемый. Капли ударялись о плащ-палатку, как горох о сито. На дне окопа скопилась лужа, доходившая ему до щиколоток. Хотя ботинки не были дырявыми, вода, холодная и будто клейкая, бог знает каким путем проникла внутрь. Не в первый раз ноги у него были сырыми, но впервые, изнуренный и неимоверно усталый, он не мог задремать.

Он крепко выругался, чему научился от капрала Турятки Иона, слывшего мастером по этой части во всей дивизии. Траян злился на себя, что не может уснуть и отдохнуть, хотя бы стоя в окопе по щиколотку в воде. Такого с ним еще ни разу не случалось с тех пор, как он находился на передовой и постоянно имел дело со смертью. Он не мог уснуть, а завтра, когда надо будет идти в атаку, усталость сломит его и он отстанет, а его товарищи по отделению подумают, что он отстает из-за страха.

А дождь все шел и шел, и капли били по плащ-палатке, словно зерна гороха. Дождь напомнил ему о другой ночи.

Свежеиспеченный учитель, Траян направлялся, чтобы вступить в свою должность в проклятом богом селе, далеко от железной дороги и от какого-либо шоссе. Поезд, доставивший его до ближайшей станции, опоздал, потому что из-за небрежности дежурного по станции едва не столкнулся на полной скорости со скорым поездом. Катастрофы удалось избежать только благодаря машинисту, но три вагона все же сошли с рельсов. Поезд тронулся дальше только через час, и Траян Думбрава боялся, что из-за позднего времени он не сможет добраться до села.

Действительно, когда поезд прибыл на станцию, уже стемнело, но, на счастье Траяна, с поездом, который доставил его, в уездный городок на собрание, организованное Фронтом национального возрождения [4], отправлялся поп Нэстурика. Возница, который привез попа, как раз собирался обратно в село, когда Думбрава увидел его позади вокзала.

— Случайно, не в Болдешти едете? — спросил он.

Прежде чем ответить, возница измерил его взглядом с ног до головы, на мгновенье задержался на картонном, основательно истрепанном чемодане учителя.

— А какое дело у тебя в Болдеште? — подозрительно сощурился он.

— Меня назначили туда учителем. Вот еду принимать должность.

Это объяснение рассеяло все подозрения, и возница сразу стал доброжелательным.

— Ах так! Тогда садись сюда, господин учитель! Вдвоем веселее будет ехать. А ехать километров пятнадцать.

Возница оказался человеком молчаливым, и каждое слово приходилось вытаскивать из него как клещами. После нескольких бесплодных попыток Траян Думбрава оставил его в покое. Даже лошадей возница погонял безмолвно. Казалось, они понимают его уже по тому, как он проводит кончиком бича по крупу. Думбрава присмотрелся и через некоторое время тоже стал понимать язык, на котором возница объяснялся с лошадьми. Это его позабавило, помогло прогнать скуку и сгладить однообразие пути.

Но вскоре пошел дождь, мелкий, частый и занудливый. Траяну Думбраве нечем было прикрыться от дождя. Вся его одежда из дешевой, выцветшей от времени и залоснившейся на рукавах материи была на нем, переодеться было не во что. Он лишь поднял ворот пиджака и натянул поглубже поношенную шляпу.

Дождь не переставал, и возница снова заговорил:

— Я вижу, тебе нечем укрыться от дождя, господин учитель.

— Нечем, дед!

— Тогда возьми накидку батюшки. — С этими словами он протянул ему извлеченную из-под соломы плащ-палатку.