Три легенды - Михаил Кликин

И Урс успел увидеть это, глядя на свое тело со стороны.

Незримая пуповина оборвалась. Урс умер.

Упал на землю меч.

Демон взревел в последний раз и, разметав когтистые конечности, рухнул, накрыв собой искореженное человеческое тело. Струя вонючего тумана взвилась к небу.

Монстр был мертв.

Вигор пришел в себя.

Он открыл глаза и увидел небо.

Сильно болела рука. Правая. Левой не было. И это было так странно. Он привык к постоянной фантомной боли в несуществующей руке. Порой она болела даже сильней, чем правая, живая.

Колдун догадался, что демон мертв.

Заслонив небо, склонилась над ним Би. Он глянул на нее и сразу все понял.

– Кто? – спросил он.

– Урс…

Вигор поднялся на локте. Закружилась голова, во рту было сухо, подташнивало. Он вцепился в руку Би, захрипел яростно:

– Это я его убил! Я! Я!..

– Он спас нас.

Вигор опрокинулся на холодную землю и зарыдал, повторяя:

– Я его убил! Я!.. – слез не было, была только горечь и удушающий горячий комок в горле.

Би опустилась рядом. В скорбном тягостном молчании замерли над ними бледные деды: Дварф, Кречет, Ланс.

Урс мертв. Как странно…

Где-то далеко в лесу куковала кукушка. Шелестела желтыми листьями старая, наполовину засохшая береза. На болоте за холмами квакали лягушки.

– Я его убил…

– Он добился своего, – тихо сказал Ланс. – Он победил старость. Правда для этого ему пришлось взять в союзники саму смерть…

Склонив головы, старики бездумно слушали далекое кукование, баюкающий шелест одинокой березы, монотонный гомон лягушек.

Демон замолк.

Они победили…

8

Шесть домов стоят на холме, окружив кольцом покосившийся сруб колодца.

В пяти из них живут люди. А в шестом, самом крепком, самом ухоженном, живет пес.

Соседи постоянно приносят ему еду, но он почти ничего не ест. Благодарными слезящимися глазами он смотрит на пришедшего, словно выражая признательность за проявленную заботу, и отходит.

Пес быстро стареет. Он не хочет жить.

Иногда он ночует под крыльцом. Если очень холодно, то пес пробирается на двор и зарывается в груду давней прелой соломы. Но обычно все свое время он проводит в огороде за домом. Там, среди старых грядок, похожих на длинные могилы, в дальнем углу привалился к забору невысокий холмик. В самом центре его торчит крест большого двуручного меча. Пес ложится рядом, прямо на сырую землю, кладет свою большую голову на передние лапы и глядит куда-то вдаль своими грустными умными глазами.

Часто к этому холмику приходят люди. Они приносят цветы и что-то тихо говорят, смотря себе под ноги. Пес не понимает их слов, и не понимает, зачем эти цветы. Он оттаскивает нелепые букеты прочь, возвращается и вновь ложится на голом холодном бугорке.

Чаще других приходит однорукий лысый старик с металлическими кольцами в ушах. Пес помнит его, и, приветствуя, всегда делает несколько взмахов хвостом. Человек садится рядом и очень долго говорит что-то тихое в пустоту.

Пес знает, что когда этот лысый старик закончит говорить и встанет, то в уголках его глаз будут блестеть маленькие прозрачные росинки…

Паурм умолк.

Стояла глубокая ночь. Огонь в очаге погас, только угли еще слабо теплились под серым налетом золы.

– Это случилось на самом деле? – спросил Лигхт. – Или ты все выдумал?

Паурм молчал.

– Эй!

В комнате было темно. Град все колотил по крыше, но, вроде бы, чуть тише, чем прежде, как-то мягче, что ли… Подвывал снаружи ветер, бился в стены, просачивался сквозь щели сквозняками…

– Ты там? – Лигхт приподнялся. – Язык проглотил?

– Эй! Не заставляй меня идти к тебе! – пригрозил Дирт.

– Здесь я, здесь… Куда я денусь? – донесся из темноты голос пленника.

– Действительно, куда?.. – Лигхт представил, что сейчас творится на улице и поежился. – И когда только этот град прекратится?

– А он уже перестал, – сказал Паурм.

– Да? Что же это стучит?

– Дождь.

– Дождь?

– Да.

– Так может утром буря кончится?

– Навряд ли.

– Понимаю, – усмехнулся Лигхт. – На тот свет ты не торопишься.

– Это осенняя буря. С моря. Она может зарядить и на неделю, и больше…

– Ого! А сперва ты, вроде бы, обещал два дня.

Паурм пожал плечами. Пожаловался:

– Замерз. Уже ничего не чувствую… Вам понравился мой рассказ?

– Что ж, история твоя действительно неплоха, – признал Лигхт. – Дирт!

– Что?

– Наломай дров, подкинь в огонь. Налей горячего чаю, дай ему. И хлеба немного.

– Ему? – Дирт удивился. – Чай? Хлеб?

– Да! Я что, непонятно выражаюсь? И веревку сними ненадолго, но глаз не спускай! Как поест, свяжи обратно.

– Ладно, сделаю, – неохотно сказал Послушник.

– А я спать ложусь. Поздно уже… Ты дежуришь первый.

– Хорошо.

– Разбудишь меня ближе к утру. Все понятно, что надо сделать?

– Да.

– И не спускай с него глаз!

– Темно же!

– Значит привяжи его к себе.

– Ладно, я все понял, учитель.

– Ну и хорошо.

Лигхт зевнул, растянулся на полу, на постланном одеяле и почти сразу же захрапел.

Дирт вздохнул, поднялся.

– Горячий чай? – буркнул он. – Вору? – ударом кулака он сорвал одну из полок. Взвизгнули ржавые гвозди, грохнула об пол доска. Испуганно фыркнула проснувшаяся лошадь. Дернулась, лягнула хлипкую стену, чудом не проломив дыру.

– Тихо, тихо… – успокоил животное Дирт. – Спокойно. Все в порядке…

Он, присев на корточки перед остывающим очагом, сунул доску в угли и долго смотрел, как занимается огонь. Как по дереву струятся маленькие язычки пламени, голодные и торопливые. Сплетаются, толстеют, расползаются, набирают силу… И вот уже толстая доска полыхает, трещит, стреляет искрами…

– Эй, ты! Вор! – Дирт повернулся лицом ко тьме.

– Что?

– Не спишь еще?

– Нет.

– Сейчас я развяжу тебе руки. Перекусишь.

– Хорошая новость.

– Признайся, ты ведь сбежать хочешь?

– Я хочу жить.

– Не сомневаюсь, – хмыкнул Дирт. – Не вздумай даже дернуться без моего разрешения!

– Не буду, – пообещал Паурм.

– Смотри!.. Эх, была б моя воля, уж я бы тебя!.. – Дирт крякнул, сжал кулак, хрустнул пальцами. – Жду не дождусь, когда Послушание кончится. Надоело!.. Слышишь меня? Эй, ты!

– Что?

– Не знаешь случайно, как заканчивается ученичество?.. А?.. Ну, чего молчишь?

– Не знаю.

– Где уж тебе… Ладно, давай, ползи сюда. Сейчас жрать будешь.

Паурм с трудом опрокинулся на бок, застонал, стиснул зубы – боль пронзила затекшие мышцы. Полежал немного, выжидая, пока боль немного утихнет, а потом, извиваясь, словно червяк, пополз из темноты на свет.

Несомненно, буря стихает. Времени остается совсем ничего – сутки, двое – не больше.