Кафедра - Андрей Житков

— Вот мы Дмитрию Алексеевичу это и поручим. Сегодня же съездите в наркологический центр, узнайте стоимость лечения.

— Съездить-то я съезжу, — сказал Митя. — А кто теперь будет с нулевиками-корейцами заниматься? По шесть часов каждый день тянуть? У меня, между прочим, всего полставки.

— Да, это верно. Вам нужно как можно скорей представить диссертацию. Кого бы вам дать? — Крошка обвела взглядом кафедру.

— А можно Рашида Бектемировича? — спросил Митя.

— Да, можно меня? — поддакнул Рашид.

— У Рашида Бектемировича и так нагрузка большая. Впрочем, если он сам хочет… — Игонина сделала на бумаге какую-то пометку. — Возьмете всю корейскую нагрузку Маркова. Ну что, не бросим человека в беде?

— Не бросим! — хором ответила кафедра.

Митя с Рашидом поднялись к корейцам. Митя позвонил в дверь. Открыл, как всегда, мистер Чанг.

— Здравствуйте, здравствуйте, — заулыбался он, завидев незнакомое лицо.

— Здравствуйте, Чанг. Георгий Васильевич, к сожалению, заболел. Вести занятия вместо него будет Рашид Бектемирович.

— Можно Просто Рашид, — Рашид крепко пожал руку корейца.

— Приятно познакомиться, — с трудом произнес кореец. — А Георегий Василиевыч опять?… — Чанг щелкнул себя пальцами по горлу.

— Нет, что вы, Чанг! На этот раз у него сильный грипп. Думаю, через месяц поправится, — сказал Митя.

Александр Антонович гнал “Волгу” по Тучковскому шоссе на большой скорости. Ольга Геннадьевна сидела рядом, упершись ногами в пол. Ей всегда было страшно, когда Саша садился за руль, но она помалкивала. Уж очень он сердился, когда ему под руку что-нибудь говорили.

Сегодня был редкий день, когда они могли быть вместе. Игонина оформила себе командировку в Воронеж, а Александр Антонович якобы поехал с друзьями на рыбалку — в багажнике машины лежали зимние удочки, ящик и прочие принадлежности, без которых не может обойти ни один рыбак. А рыбаком Александр Антонович был отличным и таскал из Москва-реки лещей до трех килограммов. Но не сейчас, не сейчас… Ехали он в сторону Игнатьева под Тучковым. Там Александр Антонович каждый год снимал у одной женщины по имени Тамара на лето дачу. Дача представляла собой добротную избу — пятистенок, обшитую сверху рейкой. В комнатах всегда было сухо и прибрано. Большая русская печь всегда оказывалась по-живому теплой, топила исправно, без угара, да и вообще: было здесь тихо, хорошо и спокойно. Летом прямо под окнами струилась полноводная река, зимой по льду мела поземка, чем-то тоже напоминая сказочную молочную реку с кисельными берегами. Правда, дом был всем хорош, вовсе не заслугами хозяйки, а ее сына Кирилла. Сама Тамарка жила в соседнем крохотном домишке, пила горькую и частенько забывала, как зовут ее постояльцев. Сын — человек богатый и солидный — приезжал к ней, увещевал матушку, даже пытался лечить ее в городе. Но ничего не помогло — хозяйка сорвалась, как только почувствовала, что не умирает после рюмки водки. Деньги за дачу она, конечно, все пропивала с тучковскими друзьями, да потом еще приходила занимать к постояльцем. Человеком, однако была добрым, отзывчивым и всегда говорила: приспичит зимой приехать, милости просим! Только рада буду, а то здесь тоска!

— Ты на Тамарку внимания не обращай, — учил Игонину Александр Антонович. — Наврать она может с три короба, а потом утром все равно ничего не вспомнит. Если уж она мою жену вспомнить не может…

— Так что же, мне за твою жену сойти? — язвительно спросила Ольга Геннадьевна.

— А надо будет, так и сойдешь! — резко оборвал ее Александр Антонович. — Что, ломает тебя побыть моей законной пару деньков?

— Нет-нет, не ломает, — Игонина погладила Александра Антоновича по волосам. — Был б моя воля, и жили бы вместе.

— Ну вот, это другой разговор. А то она на мою любовь язвит, понимаешь ли! — Александр Антонович притормозил и, притянув к себе Игонину, крепко поцеловал в губы.

— Ох, Сашенька, как редко бывает такое! — вздохнула Ольга Геннадьевна.

— Может, оно и хорошо, что редко. Зато не приедается. Сама знаешь, мы с тобой официальные люди и должны понты держать, добропорядочную морду строить. А иначе на плаву не удержаться. Понты дороже денег, — Александр Антонович свернул с трассы на проселочную дорогу. “Волга” надрывно завыла, размешивая под колесами снег. Пройдя метров двадцать, встала. — Ну, мама дорогая, не проехать нам здесь! — воскликнул Александр Антонович. Он выбрался из машины, посмотрел под колеса. — Нет, не держит снежок, рыхлость одна! Олечка, переберись за руль, а я подтолкну. Проректор обошел машину, уперся сзади в багажник. Ольга Геннадьевна пересела за руль, вдавила педаль акселератора, но машина еще больше села.

— Оля! Ты руль-то прямо держи! Не крути его, мать твою так! — сердито закричал Александр Антонович.

— Да я и держу! — отозвалась Оля, покраснев.

— Давай еще! — машина взрыла снег, выбрасывая комья, но не подалась. Александр Антонович присел на багажник, потер грудь с левой стороны под дубленкой. Ольга Геннадьевна выбралась из машины.

— Тебе что, плохо?

— Да нет, все в порядке, — махнул рукой Александр Антонович. — Так, шевельнулось вдруг что-то нехорошо. Делать нечего: включим радио, будем подмогу ждать. Дорога здесь довольно оживленная, может, и вытащит кто.

Они сели в машину, Александр Антонович покрутил ручку настройки, поймал радио “Ретро”.

— Эх, потанцевать бы! — вздохнул он.

— Куда тебе! За сердце вон хватаешься, — сказала Ольга Геннадьевна.

— А вместо сердца пламенный мотор! — пропел Александр Антонович. — Боюсь я, Оля.

— Чего тебе бояться? Хорошо сидишь, крепко. Калерий — твой дружок закадычный.

— Не об этом я, Оля. Сделал я прошлым летом одну глупость. Испугался за свою шкуру и сделал. А теперь хожу и думаю, чем она может для университета обернуться.

— О чем ты? — встревожилась Ольга Геннадьевна.

— Да так. Устроил одну девку на экспериментальную базу в секретный цех, Типа того, что ФСБ попросила в лице одного старинного приятеля. А девка эта обсчеты испытаний воровала. Понимаешь?

— Не совсем, — пожала плечами Игонина. — Тебе-то какое дело? Пусть ФСБ с ней и разбирается.

— Так вот я и боюсь… О, я же говорил, что скоро будет подмога! — проректор увидел в зеркало заднего вида трактор “Беларусь”, который легко катил по зимней дороге, высоко подбрасывая снег. Александр Антонович выбрался из машины, замах руками. Трактор остановился. Из кабины выскочил тракторист — молодой безусый парень в валенках, ушанке и допотопной заплатанной рыжей куртке.

— Здрасьте, — сказал он, дыхнув на Александра Антоновича свежим перегаром. — У, сели! Ну, так кто же в Игнатьево зимой на таких легковушках ездит? Тут как минимум джип надо о все четыре колеса.

— Так помог бы, допер до деревни. К Тамарке мы на постой на пару дней, — Александр Антонович выставил пальцы, показав парню, что за работу расплатится поллитровкой.

— А, так вы Томкин постоялец! — обрадовался парень. — А я смотрю — вроде портрет знакомый. Это жена ваша, да? Здрасьте! Дотащить-то я вас дотащу, это без проблем, только как вы послезавтра отсюда выбираться будете? Место открытое, даже если снега не будет, все равно наметет.

— А ты нам и второй раз помоги, — и Александр Антонович опять изобразил на пальцах поллитру.

— Сопьешься тут с вами, с дачниками, — ухмыльнулся парень. — Ладно, цепляйся!

Пока трактор объезжал машину по снежной целине, Александр Антонович достал из багажника трос.

— Давай! — крикнул он трактористу, садясь за руль. Трактор легко поволок машину по дороге. — Эх, Оля, чувствуешь, как тут хорошо! — засмеялся Александр Антонович. Он притянул к себе Игонину и стал целовать взасос.

Тракторист обернулся, увидел целующихся, хитро усмехнулся:

— Ишь ты, дачники! Жену он привез! Будто я его жены никогда не видал!

В комнате было жарко. Александр Антонович откинулся на подушку, тяжело дыша.

— Хорошо тебе, Оля?

— Да-да, очень хорошо, — как-то торопливо ответила Ольга Геннадьевна. Александр Антонович ладонью отер пот со лба.

— Старенький я стал. Не то, что раньше, — сказал он.

— Ну, не скажи! Умотал меня, аж болит все! — рассмеялась Игонина.

Александр Антонович спустил ноги на пол, зашлепал босыми ногами к ведру с колодезной водой. Взял ковш, зачерпнул воды, стал пить, обливаясь. Вода звонко закапала на пол.

— И мне принеси, — попросила Игонина, включая ночник над кроватью.

Александр Антонович предстал перед ней голым с ковшом на вытянутой руке.

— Ты прям как сатир с рубеновских картин!

— Что, такой же страшный?

— Такой же распущенный и эротичный.

— Ах, ну если так!… — проректор подождал, пока Игонина отопьет из ковша, бросил его прямо на пол, выключил ночник и, заскочив на кровать, навалился на нее. — Эротичный, говоришь?