Хорошие девочки попадают в Ад - Марина Эльденберт

к нему. — Когда ушла мать, это меня уничтожило! Почти уничтожило. Если бы не отец… а теперь я узнаю, что это он заставил ее уйти так. Что это он не давал нам толком видеться. Ты правда считаешь, что это то, что мне нужно было узнать сейчас? Когда я собиралась зализывать раны в отцовском доме? Когда я собиралась прятаться там, пока не смогу снова начать нормальную жизнь? Одна.

— Сейчас самое время.

Она покачала головой, а после сползла на песок и обхватила колени руками. Глядя на пену волн, мягко облизывающих берег, хмыкнула.

— Не понимаю, откуда в тебе такая жестокость. Ты же тоже терял…

Ники не договорила.

Лукас подошел ближе и опустился на песок рядом с ней.

— Возможно, в этом причина.

— Причина твоей жестокости?

— Причина того, что я предпочитаю видеть все как есть, а не как мне того хочется.

Ники вопросительно посмотрела на него, и он сказал то, что никогда и никому не говорил раньше.

— Моя мать родилась в Чили. В восьмидесятых они всей семьей бежали в Европу и обосновались в Германии, в Кельне. Через пару лет ее старшие братья примкнули к бандитской группировке. А еще через год она встретила отца. Они поженились, хотя его родители были против. Ее семья тоже не была в восторге, но потом родился я, и это как-то примирило и первых, и вторых. Мне было шесть, когда мои родители пропали, их похитили прямо из нашего дома. Отец успел затолкать меня в кухонный шкаф под раковиной, и меня просто не нашли. До восьми лет я надеялся, что они вернутся. Потом старший брат матери показал мне то, что с ними сделали. Враждующая группировка.

Она сглотнула, глядя на него широко расширенными глазами.

— Сейчас я ничего не чувствую по этому поводу, — произнес Лукас. — Но тогда мне потребовалось время, чтобы понять, что надежда может причинить гораздо большую боль, чем правда.

— Боль тебе причинила не надежда, а твой идиот дядя, — сказала Ники. — Он мог сделать все по-другому…

— Какая разница? Они все равно уже были мертвы.

Лукас поднялся и протянул ей руку.

— Возвращаемся?

Он рассказал ей это не для того, чтобы ее впечатлить, или тем более спровоцировать на жалость. Больше того, он не почувствовал ни облегчения, ни боли, когда говорил об этом. Так было всегда, вся боль осталась в прошлом. Даже когда умерла Мария, на мгновение пробудившая его к жизни, он чувствовал это на каком-то особом уровне. На такой глубине, с которой невозможно прорваться ни единой даже самой сильной эмоции или чувству. Потому что стоит им только добраться до сердца, как они убивают. Как выстрел в упор, только гораздо больнее и дольше.

Наверное, если бы сейчас она не приняла его руку, он бы просто развернулся и ушел, потому что добавить Лукасу больше было нечего. Но она приняла. Поднялась, отряхнула легкие пляжные брюки. И молча пошла рядом с ним вдоль берега.

Ники

Каждый раз, когда наши трагедии кажутся нам самыми страшными, обязательно находится тот, у кого они в разы страшнее. Это не делает нашу боль менее значимой, это просто возвращает из собственных страданий в реальность. Туда, где мир не кажется несправедливым ко всем, кроме тебя — в моменте. Туда, где ты начинаешь понимать, что завтра будет новый день, и, возможно, станет чуточку легче, а потом еще, еще и еще… И так день за днем ты соберешь себя по кусочкам и начнешь новую жизнь, в которой еще будешь смеяться. В которой у тебя будут новые радости и проблемы, а прошлое останется шрамом на твоем сердце, едва различимым, блекнущим, как и все болезненные воспоминания. Так устроена наша психика, она выбирает забывать, чтобы не сломаться.

Мы подходили к вилле, когда Лукас посмотрел на меня и сказал:

— Анастасия уедет завтра утром.

— Зачем мне эта информация?

— На случай, если тебе есть что еще ей сказать.

Мне нечего ей больше сказать.

Или есть?

По крайней мере, мои родители живы. Мой отец хоть и зажал мать в тиски своих невыполнимых условий, она осталась жива. И он сам, хоть и лгал мне, тоже жив и вполне себе успешен. И, наверное, пока мы все живы, нам всегда будет что друг другу сказать. Может быть, именно затем, чтобы двигаться дальше.

— Хорошо. Буду иметь в виду.

Я направилась к себе, но по дороге задержалась у кабинета Лукаса. Конечно, мамы там уже не было, я просто замерла, пытаясь понять, что мне делать дальше. Может ли разговор с матерью дать мне что-то еще, но… я не хотела ее видеть. Все мое существо не хотело ее видеть. Даже несмотря на то, что она мне сказала, несмотря на то, что отец поставил ей ультиматум, она могла сказать мне раньше. Могла все объяснить, когда уехала — хорошо, пусть даже не в Москву, но в Штаты. Что изменится от того, что я ей скажу, как страшно, больно и одиноко мне было ночами? Что изменится от того, что я брошу ей в лицо претензии о том, что она дерьмовая мать? Тем более что все это уже не имеет совершенно никакого значения.

Постояв немного у кабинета, я развернулась и направилась прямиком к себе. Приняла душ, упала на кровать, стараясь не думать о том, что мне рассказал Лукас. Стараясь вообще о нем не думать, потому что уже очень, очень скоро он станет моим прошлым. И об этом я тоже старалась не думать, равно как и о том, что больше не увижу Амиру. Как и о том, что вся наша с ним странная история знакомства только-только начала оживать: здесь, под мальдивским солнцем.

И пока я обо всем этом старалась не думать, я провалилась в сон, чтобы проснуться уже от яркого солнца и визга Амиры над ухом:

— Ники, вставай, надо завтракать! Скоро за нами придет яхта!

Ах, да. Яхта! Надо еще и Амиру собрать, взять все самое необходимое. Поэтому я мигом открыла глаза и быстро подхватила девочку на руки.

— С тобой будильники не нужны, ты в курсе?

Она залилась смехом, и я потащила ее прямо на руках в ее комнату, в таком виде мы и наткнулись на Лукаса: Амира, висящая на мне как обезьянка,