После развода не нужно возвращать - Катя Лебедева

Весь месяц был нормальным, спокойным. Не понимаю, что произошло.

Он не отступал, но делал это иначе, сбивая меня с толку. Без нажима, без требований, без привычного давления. Он просто был рядом. Привозил Алисе не горы бездушных игрушек, а одну, но именно ту, о которой она мечтала. Он звонил не каждый день, докучая, но всегда в тот самый момент, когда я сама, глядя в стену, невольно думала о нем.

Он приглашал в кино, на прогулки, и мы действительно гуляли. Молча, комфортно, как когда-то, в самом начале. Он не пытался говорить о чувствах, не клялся в вечной любви и не просил прощения. Он просто… заботился. Добивался.

Я видела его старое, знакомое упорство, но теперь это было упорство не собственника, а… влюбленного мужчины.

Я не понимаю зачем нужно было зарождающееся доверие рушить такой понтовской подачкой.

Такси резко останавливается у знакомого подъезда. Я выскакиваю из машины и иду в дом.

Мне нужно посмотреть ему в глаза.

Поднявшись на нужный этаж, я почти бегом преодолеваю короткий коридор и нажимаю на звонок. Дверь открывается не сразу, заставляя меня простоять в тягостном ожидании целую вечность. Когда она открывается, передо мной не Глеб, а незнакомый мужчина в очках. Он смотрит на меня и не понимает кто я, и зачем здесь.

— Здравствуйте? — неуверенно ни то здороваюсь, ни то спрашиваю.

— Добрый вечер. Вам кого?

— Мне… Глеба. Глеба Саржинского. Он здесь живет? — спрашиваю, а у самой внутри все холодеет от плохого предчувствия.

Мужчина качает головой, и по отечески улыбается.

— А, Глеб Викторович! Нет, он уже съехал. Сегодня. Я, конечно, не стал удерживать, но квартира еще на три месяца оплачена, и деньги не стал забирать. Сказал домой едет.

Мир вокруг меня на мгновение замирает, звуки приглушаются, будто кто-то выдернул вилку из розетки.

Съехал.

Уехал домой.

Значит… Значит все это время… Эти нежные прогулки, эти своевременные звонки, эта настойчивая, но бережная забота, которая по капле растапливала лед в моем сердце… Он делал это, зная, что уедет? Зная, что мы с Алисой снова остаемся одни. Я ничего не понимаю.

— Спасибо вам, — благодарю мужчину и ухожу, а у самой не только голос дрожит, но и руки.

— Не за что. Всего доброго, — бросает мне вдогонку.

Я не плачу. Слез нет. Я не злюсь. Язык не поворачивается назвать его подлецом за такой дар. Я просто стою и не понимаю, не понимаю ничего, прижимая документы к груди.

Медленно поворачиваюсь, дохожу до лифта и спускаюсь вниз. Мне нужно домой. Просто добраться до дома, где меня ждут дети, где привычный, понятный мир. Мне нужно просто добраться.

Глава 37

Ева

Мир за окном такси плывет расплывчатым маревом, подпрыгивает и вздрагивает на колдобинах, но я почти не чувствую тряски. Внутри меня царит пустота, словно все чувства вымерли разом. Я смотрю на проплывающие мимо огни, но вижу лишь призрачные образы, проступающие сквозь них: бездушные, строгие буквы в выписке из ЕГРН и спокойную, ничего не значащую улыбку незнакомого мужчины в дверях роскошного пентхауса.

Съехал.

Уехал.

Эти слова отдают в висках тупой болью, выбивающей мои надежды.

Он сдался. Всего через месяц. Через месяц ухаживаний, взглядов, наполненных немым вопросом и робкой надеждой, осторожных, едва заметных прикосновений, что заставляли мою кожу помнить, а сердце сжиматься от забытого, сладкого яда его близости.

Я только-только осмелилась отпустить в прошлое старую злость, только-только позволила затянуться кровоточащей ране тонкой, нежной пленкой новых, пугающих чувств. Я почти поверила, что упорство — это навсегда. Что на этот раз он не отступит, не сломается, не предаст. А он…

Он просто оставил мне в качестве царского, прощального подарка свободу, в которой я, к своему ужасу, вдруг совершенно не нуждаюсь. Какая горькая ирония судьбы.

Но самое страшное, что ему верила не только я, но и дочка. Он бросил и ее без предупреждения, не попрощавшись, и мне предстоит теперь сказать, что папа исчез, навсегда, словить ее гнев, и стать ужасной мамой, которая украла у нее папу снова.

Таксист, фыркнув, останавливается у моего подъезда. Выхожу на улицу, и захлопываю дверь машины. Вечерний воздух обжигает щеки, но не может растопить внутреннее оцепенение. Я собираюсь было сделать шаг к знакомому входу в свою по-женски одинокую, пусть теперь и финансово обеспеченную берлогу, и замираю, как вкопанная.

На лавочке, у самого входа, под слабым, дрожащим светом старого фонаря, сидит он.

Глеб.

Он сидит, откинувшись на холодную спинку скамьи, и вся его поза, вся линия плеч говорит об усталости и… ожидании. Терпеливом, почти смиренном. Рядом с ним, на деревянной скамейке, лежит большой, пышный букет, и это не кричащие алые розы, а какие-то нежные, осенние цветы. Он не курит, не отвлекается на телефон. Он просто сидит и ждет. Словно ждет здесь всю жизнь, с самого начала.

Я медленно, будто ступая не по твердой земле, а по тонкому льду, способному треснуть в любой миг, приближаюсь к нему. Он поднимает голову, и его взгляд, темный и глубокий, встречается с моим.

— Я… я была там, в твоем пентхаусе, — начинаю хрипло. — Мне сказали, что ты съехал. Что уехал к себе домой, в другой город. Я подумала… Я решила, что все кончено. Что ты просто оставил мне этот офис и эти бумаги в качестве прощального подарка и… исчез.

Он медленно, чуть скованно, поднимается, наклоняется, берет в руки букет и молча протягивает его мне. От цветов пахнет свежестью, ночной прохладой и едва уловимой, горьковатой сладостью, похожей на аромат осеннего сада.

— Я и правда уехал оттуда, — произносит тихо. — Тот пентхаус, он был всего лишь временным пристанищем, дорогой, золотой клеткой, которую я когда-то сам для себя и выбрал. Решением старой, глупой и ненужной проблемы, но не началом новой жизни. И эти бумаги… — он мягко кивает на папку, которую я все еще инстинктивно прижимаю к груди, — это не прощание, Ева. Это приглашение. Приглашение в наше общее будущее. В мир, где у тебя есть свое дело, свое неприкосновенное пространство, своя, ни от кого не зависящая уверенность в завтрашнем дне. Без всяких условий. Без ультиматумов.

Он делает небольшую, но красноречивую паузу, и его взгляд становится таким прямым, таким обнаженно-открытым, что усомниться в его словах попросту невозможно.

— А что касается дома… — Глеб тихо качает головой. — Я был дома, Ева. Пока ты ездила по тому адресу, я был именно здесь, у вашего подъезда. Там, где ты и Алиса. Потому