На сцене и за кулисами: Воспоминания бывшего актёра - Джером Джером

Поэтому я, вместе с двумя или тремя другими актерами, отправился в один театр в Ист-Энде, который должен был открыть на известное число представлений какой-то знаменитый, известный всему миру, актер. Это был уже сороковой известный всему миру актер, о котором я слышал в первый раз в течение этого года.

Очевидно, что при моем воспитании, мне почти не сообщали никаких сведений о знаменитых людях, что не делает чести моим воспитателям.

Театр был так замысловато устроен, что для того, чтобы попасть на сцену, нужно было проходить через общую залу находившегося рядом с театром питейного заведения, хозяину которого этот театр и принадлежал. Впрочем, наша маленькая компания не поддавалась искушению, потому, если бы даже мы все сложились, то я не думаю, чтобы у нас в это утро набрался один шиллинг. Я находился в это время в самом критическом положении. Остававшиеся у меня немногие фунты стерлингов были разменяны на шиллинги после покупки мною гардероба, проезда по железной дороге и других расходов, и я понимал, что если мои дела не поправятся, то мне останется только одно — все бросить и уйти со сцены. Однако я твердо решился не делать этого до последней крайности, потому что я боялся, чтобы мои приятели не заговорили в один голос: «Я тебе это говорил», или: «Я очень хорошо знал, что так и будет», и что я услышу это и подобное этому, всем известное и доводящее человека до бешенства торжествующее карканье, которым так кичатся и так уничтожают нас наши друзья, радующиеся нашей невзгоде.

Ист-Эндский театр оказал мне временную поддержку в это критическое время. Я был настолько счастлив, что попал в число актеров, выбранных из толпы неотвязчивых и сильно добивавшихся ангажемента просителей, между которыми я встретил двоих актеров из той странствующей труппы, откуда я уехал недавно: все они пришли к тому же самому заключению, к какому пришел и я, а именно, что невозможно жить и «прилично одеваться на сцене и в частной жизни» на жалованье, равняющееся десяти шиллингам в неделю. Ангажемент этот был только на две недели, и я запомнил хорошо единственный, относящийся к этому времени, случай.

Тут однажды меня подняли на смех, и вот по какой причине. Мы играли одну мелодраму, в которой действие происходит где-то за границей, и режиссер настоял на том, чтобы я оделся в самый эксцентричный костюм. Я знал, что надо мною будут смеяться, особенно в этом околотке, и мои ожидания вполне оправдались. Не успел я пробыть на сцене и пяти секунд, как вдруг услыхал, что на галерее кто-то спрашивает сиплым голосом: «Что это такое, Билль?» А потом еще кто-то прибавил: «Скажи нам, что это, тогда и сам разберешь».

За этими словами раздался сильный хохот. Меня кинуло в жар, я находился в очень неприятном нервном состоянии. Я едва было не забыл свою роль и мне стоило большого труда сказать первые слова. Но лишь только я раскрыл рот, как кто-то в партере крикнул тоном, выражавшим величайшее удивление: «А, да он живой!»

После этого замечания насчет моей наружности посыпались, как град: «Этого болвана хорошо бы выставить на окне в магазине», «Славный костюм для того, чтобы гулять с невестой в воскресенье!», «С него взяли за фасон тридцать шиллингов» и т. д., а какой-то добродушный человек захотел меня ободрить и закричал во все горло: «Не обращай на них внимания, дружище, продолжай. Они тебе завидуют, потому что ты нарядно одет». Я и сам не знаю, как я справился с ролью. Я с каждой минутой все более и более конфузился и делался нервнее и, понятно, чем больше я запутывался, тем больше издевались надо мной зрители. Большинство актеров сочувствовало мне, потому что многим из них приходилось быть в таком же положении; но я чувствовал себя в высшей степени несчастным в этот вечер и после этого день или два боялся даже и смотреть на публику.

Травить человека это очень забавно, но тот «зверь», которого травят, только спустя долгое время находит, что это было действительно смешно. Когда я сам бываю в театре, то не могу слышать насмешек над актерами. Актеры непременно должны быть людьми обидчивыми и, вероятно, те, которые поднимают их на смех, если у них что-нибудь немножко не удается, и не подозревают до какой степени они огорчают их своими насмешками. Справедливость требует — а иногда бывает даже и необходимо — чтобы публика выражала свое неодобрение, это неизбежно, но должно быть допускаемо с целью исправить действительные недостатки актеров. «Издевательство» поощряется по большей части самой неразвитой частью публики и только для того, чтобы иметь случай выказать свое пошлое остроумие.

Проиграв свои две недели в Ист-Эндском театре, я поступил в хор в новую оперу-буфф, которую должны были исполнить в Уэст-Эндском театре. Мы репетировали пьесу три недели, а она дана была только один раз; затем я опять взял в одном провинциальном театре ангажемент, достать который не представляло особенного труда, так как это было перед самым Рождеством.

Мое пребывание в Лондоне не принесло мне большой выгоды, но оно доставило удовольствие моим приятелям, так как они имели теперь возможность прийти в театр и посмотреть мою игру. По крайней мере, я думаю, что это было для них удовольствием, хотя сами они ничего не говорили. Мои друзья всегда очень осторожны и от них не услышишь преувеличенных похвал. Я не могу обвинить их в лести. Они не любят говорить комплиментов, которых не хотят сказать. Они предпочитают говорить неприятные вещи, которые имеют намерение сказать. В них нет никакого притворства, они никогда не стесняются сказать мне то, что они обо мне думают. Это очень хорошо с их стороны. Они говорят то, что думают, и я уважаю их за это; но если бы они думали несколько иначе, то я уважал бы их и еще больше.

Неужели у всех бывают такие же добросовестные друзья? Я слыхал, что у других бывают такие друзья, которые «восхищаются» ими, «льстят» им, относятся к ним «с чрезмерной снисходительностью», но у меня никогда не бывало друзей этого сорта. Я часто думал, что было бы приятно иметь подобных друзей, и если у кого-нибудь друзей такого рода больше, чем ему нужно, и ему хотелось бы приобрести несколько друзей другого покроя, то я готов с ними поменяться. Я могу ему поручиться за то, что мои друзья ни в коем случае не восхищаются мной и не льстят мне; а также он не найдет их и чересчур снисходительными. Они будут неоцененными людьми для человека, который действительно желает, чтобы ему говорили об его недостатках; в этом отношении они — воплощенная откровенность. Человеку, имеющему о себе высокое мнение, их общество может быть очень полезно. Оно было полезно и мне.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ