Перекресток. Тьма в полдень - Юрий Григорьевич Слепухин

В самом деле: почему бы им не пожениться, если они друг друга любят? После школы и после того, как он вернется из армии. Конечно, это еще не скоро, но решать-то нужно заранее!

Но как это – вдруг прийти и сказать: «Я тебя люблю». А если она его просто высмеет? И потом будет говорить этой своей Земцевой – вот, мол, Дежнев шутку какую отмочил. Дурак, скажет, по возрасту уже первокурсник, а сам сидит в девятом классе и туда же, в любви вздумал объясняться! Но если это не так? Если она и сама… ну, если немножко он ей нравится, скажем, и если она ждет, чтобы он сам об этом заговорил? Факт, не девушке же начинать такой разговор! Хотя, если равноправие…

Чувствуя, что голова окончательно идет кругом, Сережка решительно вскочил и вышел в соседнюю комнату.

– Уходишь куда? – спросила Настасья Ильинична, видя, что сын взялся за пальто. – А я хотела, чтобы ты кастрюлю мне запаял…

– После, ма, – отмахнулся Сережка. Вечно эта мамаша что-то придумает. Тут такие вопросы приходится решать, а она с кастрюлей. – Я запаяю, только после. Я пройдусь с полчаса, а то голова болит.

– А ты кури, кури побольше! – накинулась на него мать, но Сережка уже хлопнул дверью.

На крылечке он остановился, похлопал по карманам – не забыл ли папиросы и спички. Над городом стыли медленные зимние сумерки, крепчал мороз, приятно пощипывая ноздри. Что ж, пора – завтра уже декабрь! Снегопад кончился всего несколько часов назад, и сейчас нетронутая белизна чудесно изменила неприглядный вид перед крыльцом. Обшарпанный флигелек в глубине двора, мусорный ящик, покосившийся от старости дощатый сарай – все это казалось сейчас не таким убогим, как обычно.

Сережка несколько раз глубоко, по-физкультурному, всей грудью вдохнул морозный воздух, проветривая от дыма легкие, и медленно пошел к калитке, с удовольствием прислушиваясь к скрипу снега под ногами. За воротами он столкнулся с Николаем.

– Здорово, Сереж. В кино?

– Нет, просто пройтись. Новостей нема?

– Да так… митинг вот у нас был, обсуждали последние события.

– А-а! – Сережка рассеянно кивнул, глядя по сторонам. – Я о них еще и не читал, надо будет прочесть…

– Слышь, Сереж… а ты вообще как смотришь на эти дела?

– А что?

– Да нет, ничего такого. Я просто подумал… Так, у нас там сегодня разговоры были разные. Может, конечно, народ просто зря тревожится…

– А чего тут тревожиться? – удивленно спросил Сережка.

– Да вообще-то вроде и нечего, – согласился Николай. – Знаешь, как у нас: чуть международное положение обострится, сразу думают – как бы воевать не пришлось.

Сережка засмеялся:

– Ну, Коль, ты и скажешь! Это с Финляндией-то?

– А что Финляндия… Ты не смотри, что она маленькая, у ней за спиной силы стоят побольше… Ну да, я думаю, обойдется, ничего не будет.

– Факт, что не будет. Так я пойду, Коля. Слышь, ты скажи мамаше, я, может, задержусь…

– Ну-ну.

За водоразборной колонкой – там, где улица начинает полого спускаться к Мельничному Яру, – слышался гомон ребячьих голосов. Остановленный воспоминаниями, Сережка долго стоял и смотрел на галдевшую толпу.

Еще три-четыре года назад он и сам не пропускал ни одного такого вечера: прибежал из школы, пообедал, кое-как приготовил задания и – кататься, до самой темноты, пока не начнут сходиться к колонке матери, высматривая каждая своего и оглашая улицу пронзительными криками: «Юрка-a! Вовка-а-а!! Ступай домой – вот погоди, отец тебя выпорет!..»

Мальчишка в истертой тюленьей курточке пробежал мимо, прижимая к груди маленькие салазки, добежал до спуска, ловко упал и понесся вниз, раскинув ноги ласточкиным хвостом. Сережка смотрел ему вслед со странным чувством. Не то чтобы он завидовал, нет… тут что-то другое, сразу даже и не определишь. Раньше все было интереснее, ярче как-то. Любая мелочь блестела, как бутылочный осколок на солнце. Выменял у приятеля интересную марку – радость, достал в библиотеке «Таинственный остров» – радость, да еще какая! Первый снег переживался как событие мирового значения, новогодним каникулам начинал радоваться с начала декабря… а первая оттепель? А когда в первый раз выходишь на улицу налегке, без надоевшего зимнего пальто, слушаешь звон капели и жмуришься от солнца, сияющего в каждой луже?

А сейчас все как-то уже не так. Правда, интереснее стало жить в другом смысле, это верно. Вот, скажем, такие вопросы приходится решать… На эти несколько минут, вспоминая детство, он забыл о Тане, и сейчас вернувшаяся мысль о ней обдала его волною тепла. «Таня», – шепотом сказал Сережка, впервые – даже в мыслях – называя ее по имени. Как она тогда, на лестнице, сказала ему: «Сережа» – тоже в первый раз, нарушая школьную традицию. Одно это слово сблизило их больше, чем мог сблизить год знакомства…

Сережка выкурил папиросу, стоя на одном месте. Стали замерзать ноги. Ребятишки начали расходиться по домам – шли мимо в синих сумерках, волоча салазки и ковыляя на коньках, громко шмыгали носами, перекрикивались, кого-то дразнили. Сережка нашел в кармане гривенник, потряс в сложенных кузовком ладонях. Решка – пойду, орел – не пойду… нет, не так – пойду, если орел. Вышла решка. Он озлился и зашвырнул гривенник в чей-то сад. Вот назло пойду! Тоже, гадать вздумал… Валька посмотрел бы!

Решимости хватило только до угла бульвара Котовского. Там он задержался возле афишной тумбы и сделал вокруг нее полный круг, внимательно прочитав все – от анонсов городского драматического театра до призыва нести деньги в сберкассу. Когда с чтением было покончено, он решительно повернулся и пошел к знакомому дому.

В подъезде стоял какой-то военный; Сережка прошел мимо, не повернув головы, наискось пересек бульвар и только тогда оглянулся. Военный ушел. Ее окон не было видно – мешали ветви, гнущиеся под тяжестью снега. Перед зданием обкома стоял сверкающий черный ЗИС-101. Сережка полюбовался нарядной машиной – такие были еще редкостью. Внутри горел свет, шофер читал газету, развернув ее на баранке. «Интересно, кого он возит, – думал Сережка, переходя бульвар. – Наверняка первого секретаря, не меньше. Еще бы – такая машина! Посмотрю, как Таня примет. В случае чего скажу просто, что потерял таблицы логарифмов – может, у нее остались…»

– …Чудесно, что ты пришел, я тут просто умираю от скуки, правда! Сидела и слушала пластинки, одна, понимаешь? А это нельзя,