Перекресток. Тьма в полдень - Юрий Григорьевич Слепухин

– Да садись, чего спрашивать…

Она сбросила туфельки и уселась на кровати, в самом углу, поджав под себя ноги.

– Ты знаешь, у тебя замечательный брат.

– Чего? А-а… да, братуха у меня хороший.

– Очень. Только не говори «братуха», это какое-то безобразное слово. Прямо как из «Республики Шкид».

– Из какой республики? – переспросил Сережка.

– Из «Шкид», я же тебе говорю! Есть такая книга, ты не читал?

– Что-то не помню…

– Ну, ясно. Послушай, Дежнев, ты вообще читаешь что-нибудь, кроме своей техники?

– Что нужно, то читаю, – огрызнулся задетый за живое Сережка. – Уж во всяком случае не про поцелуйчики!

Таня вздохнула с сожалением.

– Ты вырастешь односторонним человеком, – сказала она убежденно, – вот увидишь. Как камбала. Ты видел? Это такие морские рыбы, у них на одном боку глаза, а другой бок совсем белый и служит пузом. Фу! Ты бы лучше переделывался, пока не поздно.

– Ты уж зато вырастешь многосторонней, – съязвил он, – прямо Леонардо да Винчи в юбке!

– Про человека не говорят «многосторонний». Нужно говорить «разносторонний» – эх, ты! У нее такая богатая, разносторонняя натура.

– У кого это?

– У Николаевой Татьяны Викторовны, – скромно ответила Таня.

Сережка презрительно фыркнул:

– Расхвасталась, дальше некуда. Да и потом, чего ты вообще учить меня взялась! «Так говорят», «так не говорят»! Тоже мне учительница…

Сказал он это вовсе не потому, что действительно рассердился на замечания; просто ему захотелось вдруг позлить Николаеву, вызвать ее на спор. Ему всегда приятно было смотреть на нее, когда она спорила и горячилась, размахивая руками и от возмущения еще больше картавя. И хотя обычно Николаева заводилась с пол-оборота, на этот раз провокация не удалась.

– Но я ведь не хотела тебя обидеть, – с неожиданным смирением сказала она, – честное слово. Мне ведь просто хочется, чтобы ты говорил совсем правильно, потому что… ну, я просто не люблю, когда говорят неправильно. Правда, ты меня извини.

Она запнулась, чуть было не назвав его по имени. Ей очень хотелось это сделать. И еще – ей захотелось вдруг прикоснуться к нему. Ну, просто пожать ему руку или погладить по щеке. Но пожать руку она сможет только когда будет прощаться, а погладить по щеке – хотя бы кончиками пальцев – вообще едва ли удастся когда бы то ни было. Ей стало невыносимо грустно.

– Чего там извинять, – буркнул Сережка. – Я и не обиделся вовсе…

Он покосился на нее – она сидела поодаль от него, на другом конце койки, и оставалась в тени. Дверь в соседнюю комнату, где мать занялась шитьем, была прикрыта, а лампочка под картонным колпаком освещала только стол. На затененном лице девушки глаза казались больше обычного, и выражение их было печальным.

– Какого цвета у тебя глаза? – спросил он вдруг, и сердце его замерло, как перед прыжком с вышки.

– Карие, – негромко ответила она, помедлив секунду. – И немножко золотистые. Хочешь посмотреть? Подними лампу.

Он протянул руку к лампе, висевшей низко над столом на длинном шнуре. Таня подалась вперед, упираясь кулачками в одеяло, и приблизила лицо к Сережке. Моргая от яркого света, она старалась не щуриться.

– Видишь теперь?

Сережка опустил лампу, и она закачалась, как маятник, бросая свет то на стену, то на Танины колени.

– Да, вижу, – сказал он и встал с койки. – Они какие-то рыжеватые…

Таня ничего не ответила и снова отодвинулась в уголок. Сережка постоял, потом сел к столу на табурет. Тане вдруг неудержимо захотелось плакать и тут же вспомнилось, как Настасья Ильинична посоветовала им сходить вместе с Николаем куда-нибудь в кино. «Ей просто хотелось, чтобы я поскорее ушла, – подумала она с горьким чувством собственной ненужности. – Как я до сих пор не поняла!» Она пересела на край койки и сбросила на пол ноги, нашаривая туфлю вытянутой ступней.

– Ты чего? – удивленно спросил Сережка.

– Знаешь, уже очень поздно, – ответила она не глядя. – Пока доберусь домой, а еще уроки…

– Да посиди еще, куда тебе торопиться! Чаю сейчас попьем…

– Нет, я… уже поздно, понимаешь, и потом, у меня немного болит голова – здесь так жарко… Если хочешь, мы лучше не будем садиться на трамвай, а пройдем пешком, немного подышим. Ты ведь меня проводишь?

Когда они добрались до центра, дождя уже не было. Ветер разогнал тучи, и в чернильном небе, затмеваемая молочными шарами фонарей, несмело проглянула маленькая ущербная луна.

– …Я очень люблю дождь, – задумчиво говорила Таня, размахивая портфелем. – Вернее, не самый дождь, а когда вот так – асфальт весь мокрый, блестит, и все в нем отражается… именно ночью, когда огни. Я еще в Москве любила смотреть – мы жили возле Арбата, знаешь? Ах, ты в Москве не бывал… А днем люблю тоже, чтобы туман – такой, знаешь, не очень сильный. В парке – вот прелесть! Я, если туман, по парку могу просто часами ходить… так всегда тихо-тихо, и потом этот запах – знаешь, совсем такой особый – завялой травы, сухих листьев, когда они уже подмокли и начинают гнить, и потом не знаю, что там еще, в этом запахе, – наверно, древесная кора, потом просто земля мокрая, немножко тоже грибами пахнет…

– Я понимаю, – серьезно кивнул Сережка.

– Ну конечно, я знала, что ты поймешь. Когда будет туман, нарочно пойдем с тобой в парк, понюхаем. Прямо из школы, хорошо? Хотя нет, что я! – вот дура-то, уже ведь поздно. Это нужно в сентябре, в конце, или в самом начале октября, а потом уже нет. Ну ничего. На тот год, правда? Только ты мне напомни, если я забуду, а то придется откладывать еще на год.

– Тогда уже не придется, – улыбнулся Сережка. – Это на сорок первый? Не выйдет, в сентябре сорок первого я ведь уже буду в армии.

– Почему это в армии? Ты что, не собираешься в институт?

– Факт, что собираюсь, только мне после школы придется сначала призываться. Призывной-то возраст снижен теперь, забыла? А в институт – это уж после, как отслужу.

– Ой, пра-а-авда, – протянула Таня и задумалась. – Ну ничего, может, к тому времени все это изменится! Я сейчас вспомнила: недавно мы с