Судьба, или жизнь дается человеку один раз… - Яков Рахманов

* * *

Причиной моего отзыва из отпуска послужило то обстоятельство, что сотрудники одной из лабораторий нашего института, которая исследовала древние экологические условия, подали заявления с просьбой перевести их в другие лаборатории из–за разногласий с их руководителем. Администрация института решила сохранить направление этих исследований. Мне, имеющему геологическое образование, было предложено занять место заведующего этой лабораторией. Представляя к этому времени бремя завлабовских нагрузок и забот, я решительно отказался, ссылаясь на свою неопытность и занятость в экспедициях. Меня не стали уговаривать и ничего не стали объяснять, а концу дня пригласили в приемную директора института для разговора. Когда я вошел, директор разговаривал по телефону, я остановился, ожидая окончания разговора и приглашения войти. «Да, он тут», — произнес директор, передавая мне трубку. На другом конце провода была Москва и мой академик Сергей Борисович Кречетов. К тому времени он стал Академиком–секретарем Секции наук о Земле АН СССР. После приветствия он доходчиво объяснил мне дружелюбным, но не допускающим возражений тоном, что лабораторию необходимо сохранить при его всесторонней поддержке. Мне ничего не оставалось, как вымолвить: «Хорошо, Сергей Борисович». Директор все понял и выяснил, нужны ли дополнительные уговоры. На мое краткое нет он пригласил меня сесть и обсудить мои будущие задачи по сохранению коллектива и налаживанию работы лаборатории.

Это был талантливый организатор и директор, самостоятельно подбиравший кадры для своего института, который он организовал на совершенно пустом месте на берегу Тихого океана, а в последствии вывел его на одну из передовых позиций среди мировых институтов, изучающих биологию моря. Со временем в институте выросли три академика и десятки докторов наук. На протяжении четверти века наш институт всегда был институтом одного человека — академика Зигмундского. Мои ровные отношения с директором со временем переросли в приятельские, в них не было периодов расцвета или упадка. Я навсегда сохранил к нему глубокую благодарность за то, что он давал мне возможность продолжать работу не только по моей узкой тематике, но и сохранить лабораторию, которая создавалась много лет, а также те навыки, опыт и связи с людьми, без которых невозможно было продолжать научную работу на новом месте.

Я попросил, чтобы вместе со мной в эту лабораторию перевели одного из сотрудников, с которым мы сработались и сдружились в совместных экспедициях, на рыбалке и охоте. Начал я резко и круто, поручив ему подготовить все необходимое снаряжение и оборудование, вывез в береговую экспедицию почти всю теперь мою лабораторию на полевые работы в тридцати километрах от Владивостока. Мы разбили палаточный лагерь на берегу моря, создали вполне приемлемые условия для полевой жизни, стали исследовать донные сообщества в устье крупной впадающей в залив реки. Через две недели унылые, сероватые лица покрылись загаром, светились улыбками и счастьем. Я и они все, кроме одного, поняли, что мы сработаемся. Всех годных по здоровью мужиков я отправил на водолазные курсы — в морской лаборатории должна быть автономная водолазная станция. Непонятливому сотруднику пришлось через год предложить поискать работу в другом институте. Прошло тридцать лет. Добрая половина моих коллег избороздила вместе со мной многие моря почти всех океанов, почти все защитили кандидатские, а некоторые и докторские диссертации, и мне приятно, что в этом была доля моего участия. Благодаря старому научному костяку и вновь пришедшей творческой молодежи лаборатория стала одной из самых спетых и спитых лабораторий института, которая по уровню своих исследований и полученных результатов редко выходит из передовой тройки.

Через пару месяцев, после того как из залива уходил лед, а температура воды приближалась к пятнадцати градусам, начинались наши интенсивные работы по исследованию моря, происходящей в нем жизни животных и растений. При исследовании закономерностей формирования древних морей на территории Сибири геологи и палеонтологи основывались на методе актуализма. Используя данные об известных событиях, происходящих в современное время, переносили их на аналогичные процессы прошлого и делали соответствующие заключения. Самое интересное, что моя лаборатория делала свои выводы об экологии, имевшей место от десяти тысяч до полумиллиона лет назад, используя эти же самые актуалистические методы на остатках моллюсков, кораллов простейших одноклеточных и других животных. А у нас, можно сказать, «под ногами», лишь отделенные несколькими десятками метров толщи воды, происходят сегодняшние и происходили вчерашние процессы осадконакопления и захоронения отмерших животных и растений, которые мы можем изучить. Летом практически вся лаборатория базировалась на острове, где располагалась биостанции института. Я выбрал для изучения пространство между двумя островами, ближайшими к нашему острову. Шла ежедневная интенсивная и интересная всем работа. Мы описывали грунт (будущие осадочные породы), живых животных, которые имели раковину или известковый скелет (будущие органические остатки), и остатки всех их скелетов. В каждом типе грунта и массовом поселении животных брали пробы с одного квадратного метра. Здесь же отбирали объемную пробу на глубину полметра, выкапывая и собирая все, что в нее попадало. В лаборатории весь собранный материал взвешивался, обмеривался и подсчитывался.

К середине осени подводные работы на протяжении 1100 метров, на глубине от 0 до 40 м были закончены. К началу следующего лета были получены вполне однозначные результаты, была выявлена четкая связь типа поселения с типом грунта. Факт в гидробиологии, но не в палеонтологии, известный. Выяснилось, что тип захороненных остатков скелетов животных, их состав и структура полностью соответствуют таковым в живущих поселениях. Не бог весть какое открытие. Известно, что по составу и структуре кладбищенских захоронений можно установить состав и структуру живущего недалеко от него поселения. Главное заключалось в другом выводе, основанном на этих данных. В палеонтологии бытует мнение, что нахождение слоя, состоящего почти целиком из целых и различно поломанных раковин, свидетельствует об их переносе (сносе) и накоплении в определенном месте порой далекого от места обитания. Наши наблюдения, подтвержденные фактическими данными, позволили утверждать, что массовые захоронения скелетов и останков животных происходят только вблизи крупных живых поселений. Их неоднократные перезахоронения и переотложения с нарушением ориентировки посмертного захоронения происходят в результате сильных штормов и тайфунов. Сколько–нибудь заметного переноса останков животных на глубинах до 40 метров зафиксировано не было. Публикация наших исследований и полученных результатов, а также доклад об этом на Всесоюзном съезде палеонтологов вызвали одобрение и оживленную дискуссию.

Мы возвращались на станцию после очередного погружения, на берегу наблюдались оживление и скопление суетящихся людей. Мы причалили, и я, будучи заместителем начальника станции, устремился туда, чтобы узнать, что произошло. Оказалось, что в двухтонной цистерне, где обычно хранится солярка, студент потерял сознание. Я, как был в плавках, расталкивая всех, ринулся к люку цистерны. На дне лежало измазанное в мазуте с аквалангом за спиной, бездыханное тело студента IV курса Харьковского университета, прибывшего к нам на биологическую практику. На раздумывание времени не было. Спускаясь по узенькой с редкими ступеньками лесенке в цистерну, я понял, что скользкое мазутное тело студента почти моей комплекции я не подниму. Я крикнул: «Веревку. Быстро снял со студента акваланг, на его шее прощупывался слабый пульс. Обвязав под мышками тело, я потащил его к лестнице, по которой стали его поднимать. Мгновенье и, о ужас! Одна его рука выскочила из–под веревки, петля неуклонно двигалась по скользкому телу к шее, позвонки которой не выдержат тяжести тела, да и крохи дыхания будут перекрыты. Я вмиг оказался на лестнице и что есть силы стал толкать его вверх, чувствуя, что теряю сознание, а мои руки уже перестают повиноваться мне. С последним рывком я успел выкинуть руки поверх горловины цистерны, голова склонилась, я успел сделать живительный глоток чистого морского воздуха. Ноги почувствовали под собой ступеньку — буду жить. Если бы я грохнулся на сталь цистерны с пятиметровой высоты, то у меня совсем немного осталось бы шансов выжить. А учитывая опыт извлечения из цистерны предыдущего бездыханного мазутного тела, надежда на положительный исход моего спасения была минимальной, если не безуспешной. Рядом не было ни одного здорового, а тем более безрассудного мужика, который бы полез в цистерну. Через две–три минуты искусственного дыхания студент сделал глубокий вдох и открыл вовсе не потухшие голубые глаза. Окружавшие нас переживавшие и любопытствовавшие люди одновременно облегченно выдохнули.