Невеста - Карина Демина

Но я не умею долго обижаться, особенно, когда Брокк рядом.

В мастерской, конечно, куда как интересней, но сегодня мы изучаем камни. И тяжелый обломок ложится мне в руки, белый, шершавый, не камень — соляная друза.

— А это мрамор. Узнаешь?

И я замираю. Неужели вот это — тот самый мрамор, из которого сделаны статуи? Те, из тренировочного зала, в которых камень перестает быть камнем? Солнечный свет, проникая сквозь верхний слой его, наполняет фигуры застывших воинов жизнью.

Наверное, поэтому я чаще всего прихожу в тренировочный зал. Не из-за брата, не из-за стеклянного купола, сквозь который видно небо, но ради них, девяти фигур великого танца.

Три триады.

Человек. Пес. И Пограничье.

Я осматриваю каждую пристально, изучаю и взглядом, и пальцами, которые лишь подтверждают догадку — статуи живы. В них есть тепло… и я разговариваю с каждой шепотом, выспрашивая о том, не скучно ли им уже которую сотню лет в зале стоять.

А потом появляется брат, и я прячусь за постаментом.

Он же делает вид, будто совсем не догадывается о моем присутствии, и повторяет танец, фигура за фигурой, медленно, позволяя мне рассмотреть. Я вижу пробуждение живого железа. Острые иглы вспарывают кожу вдоль хребта, и на коже проступает серебряная роса, пока кожи вовсе не остается. Зато появляется чешуя, не рыбья, скорее змеиная, ромбовидная и плотная. А тело выгибается, подчиняясь внутреннему зову.

Часть меня цепенеет от ужаса, до того противоестественным ей видится происходящее, вторая же — тянется, не желая упустить ни одной мелочи. Она подмечает, как плывут, точно плавятся, очертания фигуры, пока вовсе не избавится она от лишних человеческих черт.

И вот уже в зале стоит железный пес.

Он поворачивается ко мне и идет.

Когти цокают по камню… оникс? Мрамор? Желтый гранит? Не помню. А вот звук — распрекрасно. И собственный восторг, в котором изрядно страха.

На самом деле на собак они похожи весьма отдаленно.

Мой брат огромен, выше в холке двенадцатилетней меня. Массивная голова с короткой пастью. Длинная шея и широкие плечи, на которых подымаются четырехгранные иглы, острые, как бритва. И когти оставляют на камне царапины.

А что может быть прочнее камня?

При движении чешуйки накладываются друг друга и шелестят…

Я не способно отвести взгляд от длинного гибкого хвоста, который вьется по-над полом.

Брат останавливается перед моим укрытием и, вытянув шею, тычет носом в грудь. И я решаюсь коснуться гладкой лобовой брони, переносицы с горбинкой — на ней еще иглы псевдошерсти забавно топорщатся. Зубы трогаю. И осмелев, пытаюсь ухватиться за скользкий клык.

И брат рычит.

А потом притворно заваливается на бок, подставляя брюхо. Здесь чешуя мягкая и горячая. Я чешу, а он поскуливает и лапой презабавно дергает, точь-в-точь как всамделишный пес. Вот только ножи когтей на этой лапе вовсе не собачьи. Но мне смешно. И ему тоже.

И вешаясь на шею, я требую:

— Покатай!

Братец фырчит и нос воротит.

— Ну покатай… покатай, пожалуйста… ну чего тебе стоит…

Он в конце концов сдается и, перевернувшись на живот, убирает иглы. Я забираюсь верхом и визжу от восторга, когда он поднимается.

— Поехали же!

Мои пятки стучат по его бокам, но вряд ли Брокк хоть что-то ощущает… он идет мягкой рысью, и я чувствую себя самым счастливым созданием в мире. Мраморные воины снисходительно улыбаются.

О да, это было хорошее время.

Потом случился детский бал, ради которого, собственно говоря, мы и приехали. И единственный танец, естественно, с Брокком: кому еще нужна полукровка со столь откровенно оскорбляющей внешностью? Нет, я мало что понимала, но просто удивлялась, почему никто не хочет со мной разговаривать.

Почему меня вообще не видят.

А после бала дедушка стал выговаривать маму, она же сорвалась на крик…

И сказала, чтобы я собирала вещи. Я не хотела уезжать, мне только-только начало здесь нравиться, но маме, когда она сердится, лучше не перечить.

По неясной причине я чувствовала себя кругом виноватой, а еще брат словно бы забыл обо мне. Я ждала, ждала, но в день отъезда не выдержала и отправилась искать, благо, знала, где именно он прячется.

— Что я сделала? — если кто и мог ответить на этот вопрос, то именно он. И Брокк, прервав бой с невидимым противником, обернулся. Так резко. Зло. Как будто я была врагом.

И я отступила.

— Извини… я просто попрощаться хотела.

— Стой.

Он не позволил уйти.

— Прости, Эйо, — брат сжал меня в объятьях. — Прости, пожалуйста.

За что? Не понимаю, но рада, что Брокк больше на меня не сердится.

— Ты моя сестра, — сказал он. — Что бы ни случилось, но ты моя сестра.

Зачем он повторяет?

— Дедушка и мама пускай ссорятся, но ты… это место всегда будет твоим домом. Запомнишь?

Я запомнила.

Вот только помнил ли он сам?

Доберусь — проверю. К чему гадать на облаках?

Оден остановился, тяжело дыша. Пот с него катился градом, а шкура мелко подрагивала.

— И вправду давно, — пробормотал он, вытягиваясь на траве. Еще и руки раскинул, землю обнимая. — Совсем все забыл.

Ага, я взяла и поверила. Забыл он… эта память в крови прописана. Вот только сомневаюсь, что у него когда-нибудь получится за пределы первой триады выйти.

Живое железо оставило его.

— Эйо?

— Я здесь, — и спускаться не намерена, мне и на яблоне неплохо. Жаль, что яблоки только-только завязались, мелкие, зеленые и кислые до оскомины.

— Не отходи далеко. Рядом люди.

Я прислушалась к лесу, тот молчал, разве что сойки переругивались, но для них это обычное дело.

— Жилье, — Оден дернул плечом, сгоняя слепня. — Дымом тянет.

Жилье в лесу? Скорее всего, хутор. И возможно, стоит присмотреться… вдруг да коровы сохранились. Я бы не отказалась от молочка, чтобы теплое, парное, с пенкой.

На худой конец можно и холодное, из крынки.

И вообще любое…

— Жилье, говоришь? — я повернулась на северо-восток.

Хуторяне всегда держались наособицу. Что война, когда поля расчищать надо… и я могу уговорить лес держаться поодаль, не портить свежую пашню молодой порослью.

Отвадить хорьков от курятника.

Родничок вывести… и так, по мелочи.

Нет, с хуторянами я всегда умела договориться. И перспектива работы заставила покинуть уютный и согретый солнышком сук.

Естественно, Одену моя затея не понравилась, особенно та ее часть, где Оден остается в лесу и ждет моего возвращения.

— Ты мне не веришь?

— Эйо, — все-таки пес довольно быстро восстанавливается. И по запаху он меня находит с легкостью, и в пространстве более-менее ориентируется, с ходу и не скажешь, что слеп. — Как я могу тебе не верить?