Два брата - Александр Мелентьевич Волков

не бросай, подучивай, хоть по праздникам, что ли, а самому тебе придется на литейный завод идти. Пушки мне, Егор, пуще жизни надобны. Пушки в бою всему делу решение, и не столько в сухопутном, сколько в морском. На море ведь как? Чья артиллерия дальше и метче бьет, того и победа.

— Я бы, ваше величество, вот что осмелился сказать, — нерешительно начал Егор.

— А ну, говори, говори!

— Кораблей у нас строится достаточно, и скампавей, и бригантин, и фрегатов, стало быть, пушек на них потребно превеликое число. И на пушки у нас теперь идет чугун, потому что медь дорога, да и мало ее.

— Все сие мне ведомо, — недовольно перебил Петр.

— Так вот, думаю я, государь, как бы пушки делать, чтобы у них потоньше стенки были.

— А вот за это молодец! — Петр с такой силой опустил на плечо Маркова тяжелую руку, что тот крякнул и присел. — Я сам об этом давно мыслю, ибо наши корабли не могут столько орудий поднимать, сколько им предначертано. Затяжеляют наши мастера пушки.

— А потому затяжеляют, государь, что тонкостенные пушки рвутся, крепости им не хватает из-за плохого литья.

— Я тебя на эту заботу обеими руками благословляю. Ты литейному делу обучишься скоро, а там, может, что-нибудь и свое сделаешь.

— Рад служить вашему царскому величеству!

Завод, на который царь послал Егора, работал день и ночь, дымились и пылали жаром медленно охлаждаемые болванки, визжали подпилки в руках мастеровых.

Егор на ходу учился литейному делу. Все в петровское время учились на ходу.

Правда, эти неумелые работники много и портили, но царь понимал, что мастерство не сваливается с неба.

«Помучишься — научишься», — говаривал он.

Егор по нескольку суток не являлся домой, проводя ночи у плавильных печей, где лишь урывками можно было вздремнуть часок-другой.

Но дело подвигалось очень медленно.

Глава II

ОЛЕКСИЙ ПИВЕНЬ

По широкой Сальской степи брели двое друзей — Илья Марков и Акинфий Куликов.

Солнце палило безжалостно. Степь изнывала от жары. Воздух колебался прозрачными струйками. Сухие стебли трав хрустели под ногами. При каждом шаге Ильи и Акинфия с земли, как брызги, срывались сотни кобылок.[93] Желто-бурые, серые, коричневые на земле и на иссохших травах, они были неразличимы, но при полете раскрывали красные и малиновые подкрылья и, треща, разлетались по сторонам.

После разгрома астраханского восстания Акинфий Куликов увез Илью на безлюдный остров посреди Волги. Там беглецы приютились в полуразрушенном рыбачьем шалаше.

Страху натерпелись они вдоволь. Вешние воды унесли челнок. Река поднималась все выше, подбиралась к самому шалашу.

Илья только на другой день пришел в сознание. Через дыры в стенах шалаша перед ним мелькала бешено несущаяся вода, и ему казалось, что река подхватывает его.

— Батя, держи меня, держи! — стонал он. — Уносит… уносит!..

Акинфий напрасно пытался привести товарища в чувство. Только через неделю Илье стало легче. Он почувствовал голод. Несколько дней беглецы питались связкой сушеной рыбы, найденной Акинфием в шалаше. Потом вода пошла на убыль. В ямах и колдобинах осталась рыба; Куликов ловил ее рубахой, по целым часам бродя в ледяной воде.

Илья совсем поправился, когда на остров явился хозяин шалаша, старый астраханский рыбак Софрон Мишарин.

Софрон хорошо знал Акинфия и Илью. Теперь беглецы были спокойны за свою судьбу. Дед исправил шалаш, дал Акинфию рыболовные снасти, привозил хлеб, сало, рассказывал городские новости.

От него Акинфий узнал, что царские войска, заняв восставший город, поставили вокруг него заставы и что вверх по Волге от Астрахани ни проехать, ни пройти.

Два месяца отсиживались Илья и Акинфий на острове. Темной июньской ночью Софрон спустил их на челноке ниже Астрахани. Рыбак снабдил беглецов сухарями, копченой рыбой и посоветовал держать путь на Дон, прямиком через степи.

Они шли безлюдными степями уже девятый день, ночуя под открытым небом, направляясь к северо-западу, на вольный Дон.

Последний день был особенно тяжел для путников. Вода в баклажках вышла, горло горело, сухие губы трескались и кровоточили, темнело в глазах…

К вечеру два друга увидели Сал,[94] текущий в зеленых берегах. Трудный путь кончился.

Акинфий с Ильей прошли много донских поселений. Из всех станиц и городков им полюбился Бахмут с его чистыми беленькими домиками-мазанками и густыми фруктовыми садами.

Богатый казак Олексий Пивень, во дворе которого они попросились переночевать, окинул взглядом ладную фигуру Ильи, посмотрел на жилистые руки Акинфия и охотно дал путникам приют. Пивень пригласил их за стол, мигнул хозяйке, и та мигом подала им каравай хлеба и кринку молока.

— Далеко ли путь держите? — спросил старый Олексий пришельцев, искоса наблюдая, как те жадно тянули молоко.

— А хоть и навовсе осядем, коли поглянется нам тут, — ответил Акинфий, отрезав большой ломоть душистого мягкого хлеба. — Слух идет, что на Дону люди свободно живут.

— А ей-богу, верно! — согласился Пивень, тронув длинный седой ус. — Наш государь Дон Иванович не больно московские законы жалует.

Илья и Акинфий переглянулись. Уж не здесь ли тихое убежище, которое они так долго искали: и эта уютная белая хата под тополями, и огород за плетнем с желтыми кругами подсолнуха, с синими и лиловыми мальвами, и пара круторогих волов, мирно жующих жвачку под навесом.

Умный старый казак уловил настроение гостей и как бы нехотя бросил:

— Да вот и у меня можете пожить. Хозяйство большое, люди нужны.

«В работники, стало быть…» — подумал Акинфий.

Та же мысль пронеслась и у Маркова, и радость его сразу померкла:

«Вот так хваленая донская свобода! Видно, и здесь богачи на бедноте верхом ездят».

Пивень, точно не замечая, как помрачнели пришлые люди, вкрадчиво продолжал:

— Кормом не обижу. Опять же и пообносились вы, а я вам свитки справлю.

«Что делать? — лихорадочно думал Илья. — Куда податься? У бедняка пристанища не сыщешь, а богатеи все равны. Этот, может, еще и получше других будет».

Как на грех, в калитку проскользнула высокая чернобровая казачка с яркой ниткой монист на загорелой шее. Она весело защебетала:

— А вы знаете, тату, я была у Василенковых, и они…

Но тут девушка заметила гостей, сконфузилась и пронеслась в хату, успев, однако, бросить на Илью быстрый любопытный взгляд.

— Дочка моя, Ганнуся, — пояснил Пивень.

Что-то перевернулось в душе Маркова, и он неожиданно для себя сказал:

— Останемся, батя?

Куликов, соглашаясь, кивнул головой.

Обрадованный казак хлопнул ладонью по ладони Акинфия, чтобы закрепить сделку.

— Добре, сладимся! Я в поле поеду, там у меня работают, а вы на ночлег устраивайтесь, хозяйка покажет. Да, вот еще — у