Города - Пол Филиппо

Я не позволю, чтобы нас уничтожили, думал он. Мы с этим справимся. Они слушаются меня. Он не знал, верно ли это. Он знал только, что они не убьют его, а потому он может выдвинуть свое предложение, свое требование.

Больше никто, думал он, не сможет подойти достаточно близко и достаточно надолго. Это их единственный шанс. Больше никого никто не мог подслушать.

Он не унижался, не умолял, не неистовствовал. Обмана здесь не было. Он, самозваный правитель Лондона, представитель человечества, пришел, чтобы принять тот факт, что его сторона проиграла войну, чтобы просить о мире от имени покоренного народа.

Вам больше не нужно убивать нас, думал он. Вы победили.

Эту мысль ему внушили доносившиеся из радиопередатчика всхлипывания ливерпульского офицера. Полночь миновала. Шолл, потрясенный, стоял в коридоре возле радиорубки, прислушиваясь к тому, как радист кричит и рыщет по эфиру, стараясь поймать звук. До Шолла доносился только неумолкающий безмолвный шум.

А что, думал он, если все ждут связи, чтобы услышать адресованные им распоряжения, а слова не пробиваются к ним. Возможно, правительство все еще пребывает где-то в изгнании, в подземном бункере, и принимает решения, абсолютно лишенные смысла. А может быть, все члены правительства уже мертвы. Это не имеет значения. Они не могли обратиться к своим солдатам. Некому было принимать решения. Солдатам платят за то, чтобы они сражались — именно это разрозненные части и старались делать, действовали посредством разбойничьих рейдов, и их убивали, когда они беспокоили имаго. Но солдаты не только сражались: иногда они сдавались.

Шолл пришел к убеждению, что сейчас их дело — капитулировать. Что, если имаго занимаются не бессмысленными убийствами, а ведут войну, ведь никто не объявлял ее оконченной? Делают то же, что и солдаты. Выжидают. Ждут решения, которое никто не может принять, приказа, который не может быть отдан.

Что, если не осталось никого, кто отдал бы приказ? Будет ли война продолжаться, пока ее не остановит энтропия или пока не погибнет последний человек?

До того спуска на станцию «Хэмпстед» Шолл не был уверен, что имаго не тронут его, но уже на протяжении нескольких недель он знал, что прожил гораздо дольше, чем ему полагалось. Все меньше и меньше усилий он предпринимал, чтобы прятаться, и зеркальные существа, имаго и пожиратели падали, обходили его стороной, стушевывались перед ним, без почтения или страха, но как если бы замечали что-то.

Что это? — думал Шолл. Пораженный данным обстоятельством, он решил, что избран для чего-то. Для этого. Он взял на себя право говорить от лица своих людей. Капитулировать. Иуда-мессия.

Он не предъявлял требований, но предложил условия, которые казались разумными, условия унизительной, но достойной капитуляции. Конца противостоянию. Если Рыба Зеркала того потребует, он, в порядке своего рода послушания, совершит молитву. Все, что окажется необходимым. А взамен — люди будут жить.

Возможно, мы станем бродягами, думал он. Или земледельцами, или рабами, будем перепахивать руины Лондона. Маленькая колония империи имаго. В общем, задворки, где тем, кто не приносит беспокойства, предоставляется свобода. Тогда мы сможем составить планы… Но Шолл остановил себя. Не для того он здесь. Это не стратегия двойного блефа, такое невозможно. Это капитуляция.

Или я Петен? [27] Коллаборационист? Будут дети употреблять мое имя как ругательство? Но дети будут.

Мы будем жить. Мы распространим утраченное нами слово, и мы будем жить, пусть в гетто, если придется, но мы будем жить. Начнем новую историю. Чем мы будем? Но мы будем.

Кто-то должен решать. Или это, или умирать, как мы умираем сейчас.

Он думал о неизвестном имаго, который помог ему и чьих мотивов он так и не понял. Снова он со стыдом подумал об оставшихся у дверей солдатах, которые пришли с ним вопреки его распоряжениям, как он подозревал, и были убиты имаго, составляющими охрану Рыбы Зеркала. Охрану, которая пропустила его самого, ожидая, что он сделает то, что им было нужно, — что бы это ни было.

Может быть, я все понял неправильно. Может быть, они вообще не поэтому оставили меня в покое. А если избранный не понял, для чего же он избран?

Теперь уже слишком поздно. Его предложение — его стремление к миру, его капитуляция — уже сделано. Шолл почтительно наклонил голову и отступил. У людей не было ничего, что можно было бы предложить на торг, не было вовсе никакой силы. В качестве проявления силы Шолл мог представить только своих солдат, разбитых солдат, а не разбойников или бродяг. Это все, что у него есть. Если Рыба Зеркала захочет, она может игнорировать Шолла и истреблять последних лондонцев, всех, до последнего ребенка. У Шолла оставалась только его капитуляция. Экстравагантное, беззастенчивое требование о собственной капитуляции. Во всем его унижении присутствовала эта вот дутая дерзость. Это все, что у него было. Он просил. Он исступленно молил о милости, полководец — полководца.

Рыба Зеркала сияла. Шолл отступил, подняв раскрытые ладони. Он ждал, пока завоеватель обдумает свое решение.

Вот история капитуляции.

Зеркальные существа

…в отличие от нынешнего времени, мир зеркал и мир людей не были разобщены. Кроме того, они сильно отличались, не совпадали ни их обитатели, ни их цвета, ни их формы. Оба царства, зеркальное и человеческое, жили мирно, сквозь зеркала можно было входить и выходить. Однажды ночью зеркальный народ заполнил землю. Силы его были велики, однако после кровавых сражений победу одержали волшебные чары Желтого Императора. Он прогнал захватчиков, заточил их в зеркала и наказал им повторять, как бы в некоем сне, все действия людей. Он лишил их силы и собственного облика и низвел до простого рабского отражения, но придет время, и они пробудятся от колдовского заклятия.

Первой проснется Рыба /меняющееся и светящееся существо… поблескивающее в глубине зеркал/. В глубине зеркала мы заметим тонкую полоску, и цвет этой полоски не будет похож ни на какой иной цвет. Затем, одна за другой, пробудятся все остальные формы. Постепенно они станут отличными от нас, перестанут нам подражать. Они разобьют стеклянные и металлические преграды, и на сей раз их не удастся победить. Бок о бок с зеркальными тварями будут сражаться водяные… перед нашествием мы услышим из глубины зеркал бряцанье оружия [28].

Хорхе Луис Борхес, «Книга вымышленных существ»

Пациент проснулся около полуночи и, как только вошел в тускло освещенную ванную, увидел в зеркале отражение своего лица. Лицо казалось искаженным и как будто быстро менялось, что напутало пациента так, что он выпрыгнул из окна ванной комнаты.

Луис X. Шварц, доктор медицины, и Стэнтон П. Фьельд, доктор философии, «Иллюзии, внушенные самоотраженным образом»

Майкл Муркок

Поджог собора

(Из рассказов о Джерри Корнелиусе)

Жаркая битва в Иерусалиме

Иерусалим, суббота

Самая горячая — более чем затри недели — стычка случилась сегодня в Иерусалиме, где израильтяне открыли минометный огонь по зоне арабских поселений в Катамоне.

Город сотрясли два мощных взрыва в арабских домах, которые нападавшие сочли прибежищами снайперов и местоположением их оперативного штаба.

Затем и в других кварталах города начались перестрелки. Армейские бронетранспортеры выдвинулись в ключевые точки, открыли стрельбу в районах столкновений, постепенно взяли ситуацию под контроль и восстановили спокойствие в городе.

«Мировые новости», 14 марта 1948 г.

Через шесть минут после вылета из Калькутты авиалайнер больше не подавал о себе известий

ПРОПАЛ «КОМЕТ»

Авиалайнер «Комет» с 43 человеками на борту, в числе которых были 10 женщин, один ребенок и один новорожденный, исчез накануне вечером во время полета из Сингапура в Лондон.

«Комет», принадлежащий компании ВОАС, вылетел в 11.00 из аэропорта «Дам-Дам» в Калькутте для совершения трехчасового перелета в Нью-Дели [29]. Шесть минут спустя экипаж «Комета» отправил стандартное сообщение: «Набираем высоту». После этого наступила тишина.

«Санди диспэтч», 3 мая 1953 г.

Идущие на штурм

Десятого числа сего месяца мы начали штурм. Преодолев жаркое сопротивление, мы вошли внутрь, причем враг держался весьма твердо. Наши люди, штурмовавшие проломы, были вынуждены отступить. Они предприняли вторую попытку и завладели обоими ретраншементами [30] и церковью. Пособники Врага отступили внутрь Мельничной горы, мощного укрепления, доступ в которое был очень труден. Губернатор, сэр Артур Эштон, и многие влиятельные офицеры находились там; наши люди напали на них, имея от меня приказ предать всех их смерти. Будучи сам в пылу битвы, я запретил им упустить кого-либо, носящего оружие. Думаю, в ту ночь они предали смерти около двухсот тысяч человек, включая около сотни тех, кто оборонял колокольню церкви Св. Петра, которую я приказал поджечь. Было слышно, как кто-то из них кричал посреди пламени: «Бог проклял меня, Бог поразил меня, я горю, я горю!»