Ложный король - Анастасия Соболевская

– И во что же вы верите?

– В истину, – зелёные глаза загорелись огнём борьбы за правое дело. – Теабран – Ложный король, по происхождению и по сути. Вечера, вот кто должен был получить корону. Только она! Я её знал, мы в детстве дружили, она приезжала к нам по пути в Эквинский замок после изгнания. Она нравилась отцу, он называл её королевой по крови, а Теабран её убил. И теперь отец должен преклонить колено перед ним? Нет! И я буду настаивать.

Сальвадор внешне остался совершенно равнодушен к пылу юного идеалиста.

– Боюсь, когда над вашей головой зависнет топор палача, вы быстро пересмотрите значимость своих детских привязанностей.

– Нет! Она королева, – настоял Керро, – и всегда ею будет!

– И она мертва, – привёл разумный довод казначей.

– И пусть, – снова возразил юноша. Его смуглые щёки вдруг вспыхнули, как два граната. – Зато она была настоящей. Чёрт возьми, она оседлала быка! А Теабран такое сделал?

– Боюсь, ми сантин Гримани, в нынешней реальности это очень слабый аргумент, – посмешил Сальвадор успокоить всполошённого посягательством на свою святыню юного борца за справедливость. – К тому же, я слышал, Теабран вообще подумывает упразднить тавромахию.

– Что?! – воскликнул Керро. Высокий лоб покрыла испарина. – Но тем самым он лишит Ангенор его сути!

– Всё меняется, и суть в том числе.

– Я не согласен! – вознегодовал Керро. – Прошу меня простить, сантин Монтонари, но вы не чувствуете себя предателем? Перед тем как присягнуть Теабрану, вы хотя бы сомневались, что поступаете не наперекор собственной совести? Родители королевы Суаве были первыми, кто склонил голову перед Ложным королём. Их дочь вынуждена прятаться в горах, потеряв всех детей, а они уже улыбаются самозванцу. Граф Ревущего холма принял присягу, хотя его дочь замужем за легатом, которого пытают каждый день. Вы служите тирану, который покалечил вашего брата! Все вы в одну секунду отреклись от родных. Я один считаю, что так делать нельзя?

– Смею уточнить, что казначеи служат не королям, а казне, – спокойно возразил Сальвадор. – Но ваш пыл мне понятен. Мне тоже когда-то было шестнадцать.

– Нет, не понимаете!

– Нет, понимаю, – настоял хранитель казны. – Но ваше возмущение преимущественно бесполезно. Теабран, ложный он или нет, единственный король, которым мы располагаем, а армия его, поверьте, действительно так огромна, как о ней говорят. Может быть, в ваших глазах я и не выгляжу человеком высокой морали, зато я неплохо считаю и сравниваю. Если Теабран направит на Лагримону Ночную Гарпию и армию Огненосцев, у вас и вашего отца, при всей вашей личной верности покойной принцессе, не будет ни единого шанса выжить. И расстанетесь вы с вашей гордостью в тронном зале под аплодисменты придворных или под руку с ней окажетесь на плахе, будет зависеть только от вас.

– Тогда лучше оказаться на плахе! – гордо заявил Керро и, желая оставить последнее слово за собой, высвободил рукав из цепкой ручки Валески, чтобы уйти, но хранитель казны не дал ему этого сделать.

– При всём моём уважении, сантин Гримани, – осадил его прыть казначей, – вам ещё никогда не выносили смертный приговор, а я уже видел людей, которые дрались за свои убеждения и отказывались от них за минуту до того, как взойти на эшафот. Вы сами ещё не знаете, от чего отречётесь за секунду до смерти.

Оба замолчали. Валеска робко поглядывала на друга, прижавшись к руке Сальвадора.

Керро понял, что проиграл.

– Прошу меня извинить, отец уже наверняка меня ищет.

С этими словами он наспех откланялся и поспешил удалиться, неся на плечах весь груз оскорблённой чести бастарда.

Глава 9 Ведьмы

– Отпустите! Отпустите! Прошу, пожалуйста, не надо!..

Крик прервал глухой удар топора о плаху. Озябшее худенькое тело девушки в одной холщовой замызганной рубашке вздрогнуло, руки в последнем рефлексе дёрнулись к шее. Задрожали, царапая перерубленный позвоночник, сбитые пальчики. Голова, отделённая от тела, с мерзким хлюпом стукнулась о мёрзлые доски и покатилась к краю покрытого коркой льда эшафота. Тело в последней конвульсии сжалось, замерло и обмякло.

Продрогший до костей мальчишка – помощник палача, который со скучающим видом ковырял в носу на самом краю залитого кровью помоста, спохватился и успел подставить ногу, чтобы голова не упала на землю, где к ней уже тянула руки толпа, готовая прорваться сквозь круг из воинов кадерхана и вырвать испачканные кровью волосы казнённой, чтобы сделать из них амулеты от ведьминого глаза.

Глядя на их выпученные от желания урвать вожделенный кусок плоти, глупые, как у кур, глаза, мальчик нагло хмыкнул и сплюнул себе под ноги. Ещё не хватало, чтобы суеверная темнота расхватала некогда красивую головку на кусочки бесплатно. Мальчик слышал от своего пьяного вдрызг головотяпа, когда тот надирался накануне в корчме, что он не продаст ни единого волоска колдуньи меньше, чем за саргон за пучок толщиной с горошину, а унцию крови – и вовсе загонит за пять, и то по договорённости только местным повитухам, которые, по слухам, за отдельную плату подкладывают пузырьки драгоценной крови роженицам под подушки, чтобы плод не застрял на выходе из утробы. А уж череп… Череп, он слышал тогда же, у прилавка, уйдёт не меньше, чем за три десятка серебряных монет с оттиском медвежьей морды одной личности, чья репутация в Таш-Харане не оставляла сомнений в том, что ремесло её и казнённой ведьмы было одним и тем же.

Местные бабки говаривали, что нет способа связаться с потусторонним миром и покойниками, застрявшими в Междумирье, лучше, чем обваренный в кипятке череп обезглавленной на полнолуние чародейки. Рубашку казнённой, как сказала жена палача, она порежет на лоскуты для новорождённых как оберег от детской смерти, верёвки с ног продаст местным купцам на удачу, а прокажённым – от язв. Прах, который останется от тела убитой после сожжения, уйдёт местным девкам, желающим подсыпать его в пиво женихам, чтобы те забыли соперниц, а собранная накануне казни моча – их мамкам, чтобы отвадить мужей от бутылки. И мальчишке хороший процентик от сделок достанется, чтобы не болтал о тайных сделках своего учителя на углах. Казни ведьм в Касарии были весьма прибыльным предприятием для заплечных дел мастеров, но самрату, конечно же, о талантах торговца своего палача знать было незачем, ведь у того нет никакого желания пополнить ряды безголовых.

Когда помощник оттащил тело в сторону и оставил на краю эшафота, двое других, держа за вывихнутые из суставов плечи, подняли на помост вторую приговорённую к смерти. Толпа возбуждённо заулюлюкала, загалдела. Этой казни ждали больше всего. Поговаривали, что из двух эта была самой главной колдуньей, и что именно она стояла за снежной бурей на прошлой неделе, и именно она навела мор на кур и овец на прошлой луне – знай ожидай всякого ужаса, когда головка отделится от плеч.

На лице девушки остались следы от белой и золотой краски, пальцы все были переломаны, вырваны ногти, ноги после дыбы волочились по доскам. На лицо самая обычная, даже чем-то симпатичная – по крайней мере, была до недавнего времени. Палач посмотрел на девицу:

– Мать твою перемать!

Девка оказалась острижена почти под самую кожу. А ведь знал, знал, что неспроста она вчера ночью перешёптывалась с одним из стражников. Видать, заплатили ему, чтобы остриг он головушку, чтобы волосы палач не распродал после казни. Жаль, такой товар пропал. Ох, как жаль! Волосы-то были длинные, кудрявые и золотые-золотые, совсем не как у касариек. Такие бы ушли по два саргона за пучок, не меньше. Палач харкнул в девчонку с видом, будто она его обокрала.

Девушка не кричала, а только стонала сквозь зубы, сжатые судорогой. Бросили на плаху, прижали голову к колодке, потому что встать на колени она не смогла. Видать, совсем разбили ей позвоночник, что и пошевелиться не может. Руки свесились по бокам, как верёвки. Она не сопротивлялась, даже не шептала своих заклинаний. Просто лежала с неестественно выгнутым позвоночником