Сестра Зигмунда Фрейда - Гоце Смилевски

— Пройдет… Пройдет…

Винсент Ван Гог, полностью осознавая свое состояние, писал брату 21 апреля 1889 года:

«Грустно мне главным образом потому, что все это ты дал мне с такой большой братской любовью, что в течение долгих лет ты один поддерживал меня, а теперь я снова докучаю тебе этой печальной историей, — но мне очень трудно выразить все, что я чувствую. Доброта, проявленная тобой по отношению ко мне, не пропала даром, поскольку ты обладаешь ею и она остается при тебе, даже если ее практические результаты равны нулю… Я был бы рад получить какие-нибудь новости о том, что ты думаешь о матери и сестре и все ли у них хорошо; скажи им, чтобы воспринимали случившееся со мной спокойно и не тревожились, потому что хотя я относительно несчастен, но, возможно, впереди меня ждет много почти обычных лет. Это болезнь, как и любая другая…» И в этом же письме, словно извиняясь, говорит: «Что до меня, то должен признаться, я не выбрал бы сумасшествие, если бы мог выбирать…» Через несколько недель после размещения в госпитале Сен-Реми Винсент писал брату Тео: «Я думаю, что, приехав сюда, поступил правильно, главным образом потому, что, видя реальность жизни различных сумасшедших и душевнобольных, я избавляюсь от смутного страха, от боязни безумия. Мало-помалу я смогу приучить себя считать сумасшествие такой же болезнью, как всякая другая». А потом в письме от 7 июля пишет о том, что его иногда снова охватывает страх: «Довольно долго я пребывал в совершенном затмении, таком же, а пожалуй, и худшем, чем в Арле. Есть все основания предполагать, что приступы повторятся, и это ужасно». В сентябре того же года Винсент пишет брату о лекарстве: «Дорогой брат, — продолжаю письмо, как и раньше, в перерывах, — я тружусь как одержимый, и меня еще больше, чем раньше, снедает неистовая жажда работы. Думаю, что она поможет мне вылечиться». В этом же письме он говорит: «…в настоящий момент я пытаюсь выздороветь, как человек, который пробовал утопиться, но, найдя, что вода слишком холодна, пытается выбраться на берег». Он действительно работал как безумный, иногда успевая за день написать картину. Однажды вечером, закончив «Пшеничное поле с воронами», он взял пистолет, который прятал под матрасом, и выстрелил себе в живот. Его брат приехал в госпиталь, пока Винсент был еще жив, и пытался утешить его или самого себя; говорил, что он переживет ранение. А Винсент ответил ему: «Все было бы напрасно, печаль будет длиться вечно».

Брат снова навестил меня через несколько недель после карнавала. Мы сидели так — лицом к лицу, едва выговаривая слова, как и было обычно, когда он приходил в мою палату. Перед тем как он ушел, я спросила:

— Ты помнишь ту сказку о птице, которую рассказывал мне в детстве?

— Какую сказку? — спросил брат.

— Сказку о птице, которая разодрала себе грудь и вырвала сердце, потому что ее возлюбленная птица улетела и больше не вернулась.

— Я не рассказывал тебе такой сказки.

— Вспомни, — ответила я. — Рассказывал.

— Если такой сказки не существует, значит, ты ее выдумала.

— Да, я ее выдумала. Сейчас вспомнила. Но я помню, как ты рассказывал мне сказку.

— Ты сама выдумала эту сказку и рассказывала ее самой себе.

Всегда, когда брат, недолго побыв со мной, уходил домой, я ложилась на кровать, накрывалась простыней и, удерживая ее пальцами над головой, смотрела на белое небо.

Бывают мгновения, когда люди отделяются от своей нереальности и в этот короткий период времени ощущают другую, более высокую реальность, будто предчувствуют конечное переплетение судеб, составляющих созвездия Земли, которые можно увидеть только с далекой звезды.

Человеческие судьбы в Гнезде сплетались в удивительные, часто невидимые сети. Иногда в столовой ели, сидя рядом друг с другом, дама, отравившая мужа, и господин, на которого жена замахнулась топором, но ударить не успела.

Одна девушка, гуляя по парку, срывала стебельки травы и затем раскидывала их вокруг себя. Одна старуха перед сном вспоминала о том, как корчевала траву у себя перед домом и разбрасывала ее.

Здесь были люди, которые не могли уснуть, и люди, словно погруженные в вечный сон. И люди, которые боялись засыпать, и люди, которые боялись просыпаться.

Один молодой человек был привезен в Гнездо из-за того, что твердил всем, будто у него нет головы, другой молодой человек был также привезен в Гнездо, но потому, что уверял других, будто у них нет головы.

В небольшой библиотеке один мужчина постоянно держался за голову и выкрикивал: «Слова улетают со страниц! Слова улетают со страниц!» — и повторял это до тех пор, пока остальные читатели не начинали волноваться, и тогда появлялись охранники и уводили его в палату. Одна женщина, когда с ней заговаривали, всегда качала головой влево-вправо, потому что ей казалось, будто слова летят к ней и могут врезаться ей в лоб.

Были люди, которые гримасничали, коверкали голоса, представлялись дьяволами, предлагали выкупить душу, объявляли апокалипсисы, стращали всех скорым наступлением царства тьмы. Были люди, которые постоянно молили о спасении демонов, но не тех, кто считал себя таковым, а демонических существ, невидимых для нас, остальных: они плевали в воздух, бегали перед воздухом, наносили по воздуху удары, угрожали воздуху, испуганно кричали, глядя в воздух.

Каждый раз, когда охранники объявляли, что время прогулки в парке истекло и нам нужно вернуться в свои палаты, одна девушка ложилась на землю, обхватывала ближайшее дерево и долго боролась, пока ее не отцепляли, крича: «Я сон этого дерева! Если вы оторвете меня от дерева, я перестану ему сниться и исчезну!» Другая девушка иногда повторяла: «У моих снов есть листья и ветки, у моих снов есть ствол и кора, у моих снов есть цветы и корни… Мои сны — деревья или, может быть, деревья — мои сны».

Человеческие судьбы в Гнезде сплетались в удивительные, часто невидимые сети.

В нашей палате почти никогда не было тишины. В палате над нами слышались шаги Ганса и Йохана — один шагал медленно и тяжело, словно вместо стоп у него были копыта, другой — быстро и резко. Из соседних палат доносились слова самоосуждения, противное хихиканье, удары головой, кулаками и ногами по стене. Даже когда эти близкие звуки стихали, через окно до нас долетали крики других жителей Гнезда.

Иногда по ночам меня будил голос Клары:

— Проснись, тишина.

Иногда, когда я просыпалась ночью и не слышала ничего — а это случалось редко, — я говорила Кларе:

— Проснись, тишина.

Это был наш уговор: будить друг друга, если наступал момент тишины. И потом мы так и лежали в темноте и молчали в тишине, а услышав первый шум или первый крик, снова закрывали глаза и пытались уснуть.

Клара и я были одними из тех, кому в группах, в сопровождении санитаров, разрешалось покидать территорию больницы и гулять по городу, но ни она, ни я никогда не изъявляли подобного желания, мы оставались с теми, кому было запрещено выходить за пределы психиатрической клиники. Были пациенты, которые умоляли доктора Гете отпустить их хотя бы на несколько минут. Они молитвенно складывали руки и падали перед ним на колени, но он не позволял, не важно, что некоторые из молящих были миролюбивыми, они не причинили бы никакого зла за пределами больницы и не сбежали бы. Доктор Гете объяснял им, что прогулка по городу плохо сказалась бы на их психическом состоянии. И они ждали у ворот Гнезда возвращения тех, кому дозволялось бывать в городе, они ждали их с таким взглядом, с каким ждут вестей из дальних земель, а потом просили рассказать о городе, о людях, обо всем, что находилось за пределами того места, где они спали.

Густав приходил к Кларе каждую первую среду месяца. В одну из таких сред он сказал:

— Мама умерла.

Клара молчала.

— Хочешь вернуться домой?

Клара продолжала молчать.

— Домой… — сказал Густав.

— Нет, — ответила Клара.

Когда в Гнезде бурлили адские крики, когда они питались друг другом, распаляли друг друга и углубляли, мне казалось, что мы попали в какой-то незнакомый, мрачный мир, но все-таки стены нашей палаты защищали нас; время от времени, когда в Гнезде бурлили адские крики, когда они питались друг другом, распаляли друг друга и углубляли, Клара говорила:

— Наша палата словно матка.

Каждую первую субботу месяца доктор Гете читал нам лекции в Большом зале Гнезда. Он объяснял нам природу безумия, уверенный, что таким образом может вызвать перемены в состоянии некоторых из нас, а мы смеялись над ним, кидались скомканными листами бумаги, галдели, мешая ему говорить. А он продолжал объяснять природу безумия.

— А что такое нормальность? — спросила Клара на одной из лекций.

— Нормальность?.. — Доктор Гете на мгновение растерялся. — Нормальность — функционирование согласно законам мира, в котором мы живем.