Сестра Зигмунда Фрейда - Гоце Смилевски

— Пусть приходят, — ответила Клара. — Я останусь в палате.

Той ночью парк клиники Гнездо был переполнен. Гости собрались в центральной части и толпились, образовав круг, желая увидеть людей в костюмах из перьев, людей в шляпах в форме клюва и большого рыбьего хвоста, людей в одежде цвета крови, людей с крыльями бабочки и ангельскими и птичьими крыльями, людей, прячущихся в огромных яйцах, в которых имелись отверстия для глаз, людей под длинными синими покрывалами, изображавшими реку, людей с трубами, символизировавшими апокалипсис, людей, завернутых в красное покрывало и горевших в вечном огне, людей, лежащих на синих покрывалах и наслаждающихся небесным покоем, и человека с крестом на спине, который смотрел вверх во мрак и выкрикивал: «Господи, Господи, почему Ты меня покинул?» Повсюду были фонари, факелы и несколько больших костров, чье пламя взметалось к темному небу. Я взглядом искала брата, но не могла найти. Кто-то потянул меня за рукав. Обернулась — это был Густав.

— Клара в палате, — сказала я.

— Я позже зайду к ней, — ответил Густав. — Сейчас я должен закончить одно срочное дельце. — Он подмигнул мне и, держа за руку девушку, с которой, очевидно, познакомился здесь, в толпе, направился к кустам в конце парка.

Я продолжила искать брата среди гостей. А когда бросила попытки и подошла к столам, расставленным перед входом в больницу, у которых несколько санитарок продавали напитки и еду, увидела там Зигмунда — он поставил пустой стакан, подал деньги и взял полный. Я подошла к нему:

— Я смотрю, тебе весело.

Он улыбнулся.

— Хочешь шнапса? — спросил он, указав на стакан.

— Ты знаешь, что я не пью алкоголь.

— И я не пью, — ответил он. — Не знаю, почему сейчас…

Мы поднялись по лестнице перед входом в здание больницы и смогли лучше рассмотреть, что происходит в центральной части парка: там десяток людей оседлали огромную рыбину, сшитую из подушек, и кричали: «Мы летим! Летиииим!», там какая-то старуха держала стеклянную туфельку и спрашивала: «А где принц, чтобы убедиться, что эта туфелька сидит на моей ножке как влитая?», там восторженный старик со старухой, нацепив огромные крылья бабочки, подпрыгивали то на одной ноге, то на другой.

— Будто театральная сцена, — заметил мой брат.

— Или цирковая арена, — отозвалась я.

— Да. Как в Средние века. Когда сумасшедших в городе становилось лишком много, городские власти собирали их на площади, а народ приходил посмотреть на них, как на циркачей. А потом их прогоняли из города, закрывая за ними крепостные ворота.

— Думаю, что большинство не имели бы ничего против того, чтобы быть вышвырнутыми из клиники. Здесь остались бы только я, Клара и еще несколько человек.

— Это доказывает, что вам здесь не место.

— Или что только нам здесь и место, — сказала я. — Почему ты пришел сюда в таком виде?

— В каком?

— Без костюма. Видишь, даже гости пришли в костюмах.

— Только некоторые.

— Но тебе нужно нарядиться.

— Ты знаешь, я не люблю такие вещи, — сказал он.

— Ты и алкоголь не любишь, но сегодня вечером пьешь.

Он спустился по лестнице, подошел к столам, заплатил, подал пустой стакан одной из санитарок, и она снова его наполнила.

— Давай, — сказала я ему, — давай переоденься, — и повела его к входу в здание. Я сказала охранникам, что моему брату надо переодеться, и они пустили нас внутрь.

Мы пришли в Большой зал, там были разбросаны костюмы, которые мы позаимствовали в Бургтеатре, но они остались невостребованными, так как все сами хотели придумать одежду.

— Вот, — сказала я, — это для тебя.

— Ты знаешь, что я никогда не хотел быть смешным, — ответил брат, держа в руках костюм.

— Знаю, — подтвердила я. — Именно поэтому я превращу тебя в шута. Хотя бы на одну ночь отложи свою маску серьезности.

— Слишком поздно. Она давно срослась с моим лицом.

— Давай, — повторила я. — Одевайся. — Я отвернулась к стене, чтобы не видеть доктора Фрейда в трусах.

Через некоторое время он произнес:

— Я готов.

Я повернулась и засмеялась — розовые лосины обтягивали его ноги, рубашка была разноцветной, а над серьезным лицом с бородой и очками возвышался колпак с двумя оранжевыми рогами, увенчанными бубенцами.

— Настоящий шут, верно?

Я не ответила, только смеялась.

— А ты? Ты же тоже не нарядилась.

— Мне легче. — Я вытащила из кучи разбросанной одежды рубашку, скрутила ее и засунула под платье, приложив к животу. — Вот, сейчас мы такие, какими должны быть.

Брат смотрел на мои руки и на живот, который они придерживали.

— А теперь, — сказала я ему, — теперь я покажу тебе общественные помещения клиники Гнездо. То, где мы сейчас переоделись, — Большой зал, в котором доктор Гете иногда читает нам лекции, рассказывает про сумасшествие, считает, что таким образом поможет нам разобраться в себе.

— Он продолжает использовать слово «сумасшествие»?

— Да. Говорит, что так лучше, и он прав.

— Но врачебная этика уже давно требует использовать другие термины.

— Доктор Гете говорит, что если сумасшествие называть психозом, если нас, сумасшедших, называть пациентами, если наши безумства и глупости называть симптомами, тогда между ним и нами возникнет дистанция. Не знаю, почему он не хочет, чтобы была дистанция, но нам приятно — когда кто-то из нас злится на него, он может раскричаться, обидеть его, а доктор Гете нас за это не наказывает. Мы с ним как друзья.

— Вы не должны быть друзьями. Должна быть дистанция — это одна из основ отношений доктор — пациент, это предпосылка выздоровления.

— А кто говорит о выздоровлении? Да здесь никто и не болен, просто здесь каждый живет в своем мире. — Я поправила очки у него на носу, слегка покрасневшем от алкоголя. — Давай я покажу тебе другие помещения, — предложила я, и мы покинули зал и быстро пошли по коридору. — Это библиотека. Не смотри, что маленькая, тут есть хорошие книги, и их достаточно для тех, кто останется здесь до конца своей жизни. — Потом мы вернулись по коридору назад и оказались у столовой. — Вот здесь мы едим. — Потом я отвела его в рабочую часть больницы — туда, где изготавливаются предметы из дерева, затем в портновскую и швейную мастерские и в комнату для вязания. — Клара и я научили доктора Гете вязать.

— И он вяжет?

— Иногда.

Я отвела его в последнюю комнату, которую хотела показать.

— А здесь умирают, — сказала я, приоткрыв дверь. Брат знал, что увидит внутри, поэтому не хотел входить. — Пожалуйста, заходи.

Я вошла первая, он — за мной. Там, как и всегда, пахло смертью. Запах живой разлагающейся плоти, запах фекалий, запах пота и среди всего этого смрада тела, извивающиеся в ожидании смерти, и тела, которые ждут ее в оцепенении. Несколько человек, лежа на матрасах, постеленных на полу, мучительно задыхались.

— В смерти все люди разные и все похожи: все испускают дух, выдыхая, но каждый выдыхает по-своему.

— Воды… Воды… — молил старик, умирающий на матрасе, лежащем на полу под окном. Дежурная санитарка подавала напитки на карнавале, и некому было подать воды умирающим.

Я убрала руки от свернутой рубашки, которую придерживала у живота под платьем, чтобы взять бутылку с водой, стоявшую на столе, и дала умоляющему отпить несколько глотков. Старик поблагодарил меня. Когда я возвращала бутылку на стол, рубашка под платьем, больше не придерживаемая руками, упала на пол. Я нагнулась, подняла рубашку, снова ее свернула и прижала к левой груди, придерживая рукой, будто младенца. Брат смотрел на меня.

— Пойдем, — сказала я, и мы покинули помещение, пахнущее смертью.

Выйдя из больницы, мы остановились на вершине лестницы и стали смотреть в парк, а там гости, уже перемешавшись с жителями клиники, танцевали, пели, галдели, гонялись друг за другом, разговаривали или ссорились.

— Иногда я вспоминаю твои слова, — произнесла я.

— Какие слова?

— О том, что красота — утешение в этом мире. Посмотри, как много красоты вокруг нас. Это значит — как много утешения. А это значит — как много боли, потому что утешение всегда имеет причину.

— Да, — ответил брат. — Как много красоты.

Мы спустились по лестнице и подошли к столам. Мой брат уже опьянел; его лицо покраснело, движения стали торопливыми, он разговаривал с теплотой в голосе, как тогда, когда был молодым человеком, а я — ребенком.

— Я уже достаточно выпил, — сказал он и снова подал деньги, чтобы ему наполнили пустой стакан, затем мы отошли от столов. — Я часто о тебе думаю. Думаешь ли и ты?..

— О чем?

— О мире за пределами больницы…

— Нет, — ответила я. — С тех пор как пришла сюда, внешний мир будто исчез.

Он сделал глоток, а потом его рука или губы дрогнули, содержимое стакана пролилось на землю.