Десять мужчин - Александра Грэй

— Давай поужинаем у тебя.

Такого ответа я не ожидала.

— А что бы ты хотел на ужин? — Я была в панике.

— Все равно. Приду в семь.

В квартире у меня был кавардак, холодильник пуст.

— А можно в восемь?

В отчаянном стремлении создать Идеальную Сцену любви я забыла о том, что влюбленным еда не нужна или нужна только после любви.

Мои сомнения убили спонтанный порыв, и, уловив мою неуверенность, Миллиардер поднял портфель.

— Слишком сложно. Забудь, — сказал он.

— То есть ты вообще не придешь?

— Нет.

— Но… мне без тебя тоскливо. Я хочу тебя видеть.

— Прекрати на меня давить. — И он вышел.

Сестричка моя дорогая,

Этот остров выглядит раем, но жизнь здесь — сущий ад. Считай, тебе повезло оказаться в Техасе, где промелькнувший шар перекати-поля — целое событие.

Я помню твое предупреждение ни в коем случае такого не допускать, но это выше меня: я влюбилась в шефа. Как ты и предсказывала, все здорово запуталось. Мой шеф — это что-то. Когда он рядом, я не сомневаюсь в его любви. Когда мы не вместе, я не так уверена. Он никогда не звонит и даже в офисе, случается, целый день меня будто не видит. Думаю, все дело в другой женщине — эту «незначительную» деталь я от тебя утаила как слишком банальную.

Создается впечатление, что Миллиардер обрекает всех и каждого на финансовую зависимость. Такой у него способ добиться власти относительно малой ценой. Зато эмоции у него не в ходу. Стоит мне выказать свои чувства — и он старается раздавить меня вместе с этими самыми чувствами. Последнее время он меня игнорирует — потому лишь, что я попросила видеться почаще, а на его языке это называется «давить».

Короче, все кувырком, я издергалась, и это сказывается на работе. Вчера он крикнул «Принеси чаю!» из-за закрытой двери кабинета. Вообрази, я и этому была безумно рада, ведь он заговорил со мной в первый раз за три дня. Решив угостить его лучшим чаем, какой он пробовал в жизни, я поставила чайник на огонь и занялась подносом: салфеточкой накрыла, серебряную ложку выложила и проч. финтифлюшки. Беда в том, что, пока закипала вода, я помчалась к себе, закопалась в бумагах — и напрочь забыла о чае. Через полчаса Миллиардер взревел: «ЧАЙНИК!» — у меня даже коленки задрожали. Офис насквозь провонял гарью, даже в комнату экспедиции вонь просочилась. Короче, я чуть не устроила пожар, но это еще цветочки в сравнении с тем, что я натворила сегодня. Миллиардер приказал вызвать самолет для Марлины с собаками — им срочно требовалось попасть на прием к нью-йоркскому психоаналитику. (Кастрированный пес до того растолстел и обленился, что местный ветеринар предписал особые тренировки и инъекции тестостерона — и хозяева решили посоветоваться с психоаналитиком.)

Больше всего на свете я ненавижу что-либо делать для Марлины, тем более вызывать для нее частный самолет, когда Миллиардер так жесток со мной. Думаю, он пользуется этим оружием, чтобы мне было еще больнее, вот только с чего вдруг такое желание — никак в толк не возьму.

Я стала названивать пилотам, но не смогла их найти. Само собой, это не значило, что Марлина полетит в Нью-Йорк коммерческим рейсом — то-то была бы картинка. Я обязана была добыть ей самолет на вечер, а поскольку на острове ни самолета, ни летчиков не оказалось, я вызвала свободный лайнер из Нью-Йорка. А ровно через час обнаружила, что самолет на острове все-таки есть.

Следить за графиком полетов — моя забота. Бесполезный вызов самолета из Нью-Йорка обошелся в 50 000 долларов, и в ужасе, что Миллиардеру станет об этом известно, я предпочла рассказать ему сама. Клянусь, я ни минуты не сомневалась, что он меня выставит, а он только оторвал глаза от какой-то математической формулы, которую изобретал для своей торговой системы, и сказал: «Все мы совершаем ошибки». Я повернулась, чтобы уйти, но он меня остановил, отложил ручку и подошел ко мне. А потом поцеловал и пригласил на ужин. Можешь себе представить?

Пожалуй, буду закругляться: через час нужно быть у него. Он сказал захватить зубную щетку — это его манера приглашать на ночь.

Скоро еще напишу, дам знать, как идут дела.

Люблю, целую. Только, пожалуйста, не рассказывай маме обо всей этой путанице, ладно?

В конце концов мы с Миллиардером сошлись на том, что офисная рутина не для меня. Я не любила стенографировать и ненавидела разбираться с бумагами. Иными словами, мне пришлось признать то, что я и так всегда знала: ну не создана я для секретарской работы. Лежа рядом со мной после многочасовой любви, Миллиардер произнес: «Ни к чему тебе быть моей секретаршей. Ты — моя женщина». И это были лучшие слова, которые я когда-либо слышала.

Уж не знаю, по какой такой причине меня потянуло перечить:

— Но я не хочу бросать работу. Мне нравится интрига рынка, его секреты, известные только тебе. Отказаться от всего этого? Нет уж.

— Выучись на аналитика.

— Когда?

— Когда угодно. Поезжай в Гарвард. Вернешься и будешь работать у меня.

Гарвард был моей тайной мечтой, но небрежный тон Миллиардера лишил ее прелести, превратив почти в обыденность.

— Завтра об этом поговорим, — добавил он. — Вечером сможешь прийти?

— М-м-м… Надо заглянуть в ежедневник, — поддразнила я.

— Почему бы тебе не привезти с собой все вещи?

— Это на ужин-то?

— Я предлагаю тебе жить здесь. Если хочешь.

На следующий день я заявилась с чемоданами, изрядно побаиваясь осуждения слуг за то, что заняла место Марлины в ее отсутствие. Напрасные волнения: если таково было желание Миллиардера, прислуга тоже принимала меня везде — на его кухне, на его теннисном корте, за его столом или в его постели. Я была желанной гостьей. Однако мое чувство вины и зыбкость положения постоянно подпитывались фотографиями Марлины на стенах, ее объемистыми лифчиками в ящиках комода и обтягивающими брюками в шкафу. Миллиардер же считал все эти напоминания о сопернице не стоящими внимания.

— Ее здесь нет сегодня и не будет завтра. Так в чем проблема?

Летние дни складывались в недели, затем в месяцы; я перестала вспоминать о Марлине, и мы с Миллиардером открыли для себя редчайшее явление: безупречную и стабильную любовь. Когда у него возникало такое желание, Миллиардер был человеком открытым, осознающим ценность простой жизни. Подчиняясь строгому порядку, наши дни делились между работой, тренировками и любовью. Если хотелось скрыться с глаз слуг, убежать от вечных окликов внешнего мира, мы уединялись в спальне Миллиардера — сказочном уголке под самой крышей дома, с окнами на запад, на море с его ровным горизонтом. В спальне почти не было мебели — лишь гигантское ложе, индийский резной комод и полка с книгами по психологии, философии и химии. Как-то вечером я открыла томик Юнга.

— «Человек, который знает больше других, — одинокий человек», — процитировала я. — Ты согласен?

— Да, — отозвался он с постели, где читал книгу.

Я забралась к нему под бок и, обнимая, подумала, что Миллиардер тоже одинок.

— Как ты стал тем, кто ты есть?

— Я знаю как. И этого достаточно.

— А ты когда-нибудь обращался к психоаналитику?

— Тебе известно, что у меня они есть, — и не только для собак.

— Но ты когда-нибудь сам посещал кого-нибудь из них?

— Мне это не нужно, но многим помогает. Снимает тяжесть с души. — Он отложил очки в тонкой оправе, захлопнул книгу.

— Почему ты не женился на Марлине?

— Потому что не хотел жениться на Марлине.

— Настанет день, когда и в моей жизни появится смысл, — сказала я, словно в надежде убедить Миллиардера, что я его стою.

— Тот день, когда в жизни все наладится, станет днем твоей смерти, — бесстрастно произнес он.

— Какой ужас. Что за мысли?!

— Такова жизнь. Мы существа несовершенные, хотя это не значит, что мы обязательно должны быть плохими. Я хочу, чтобы ты была хорошей, и знаю, что ты можешь такой стать. — Он погладил меня, убирая волосы с лица.

— Что тобою движет? — спросила я.

— Другими словами, что меня держит в бизнесе?

Я кивнула. Он долго не отвечал, и я ждала, слушая его дыхание, припав головой к его плечу, наслаждаясь прикосновением его пальцев к мочке моего уха.

— Я знаю, что делает меня таким, каков я есть, — наконец сказал он. — Только говорить не хочу.

В этом был он весь — уверенный в своих силах и закрытый для всех. Но иногда он все же позволял мне, молча позволял — заглянуть поверх возведенных им преград прямо ему в душу. То были священные для меня мгновения, они завораживали, и я дольше, чем следовало бы, любила его.

Это случилось утром 15 сентября, в восемь часов двадцать одну минуту.