Князь лжи - Андрей Смирнов

– И? – нетерпеливо бросила Лакайра. – Мне сказали, что у вас что-то для меня есть.

И протянула руку в требовательном жесте.

Я снова поклонился.

– Это так. – Я посмотрел по очереди на служанок, занимавших места справа и слева от своей госпожи и прямо-таки сгоравших от любопытства. – Но мне было приказано передать послание вам наедине.

Служанки посмотрели на меня так, что я понял: с этой минуты у меня появилось два новых смертельных врага. Эта мысль меня позабавила, и я с трудом смог удержаться от улыбки.

– От кого оно? – холодно спросила Лакайра.

Я промолчал, снова посмотрев на служанок.

В принципе, она могла вышвырнуть меня за дверь, и это была бы первая партия, которую я проиграл. Но я поставил на женское любопытство и не ошибся.

– Клия, Сагрин. Оставьте нас. – После короткой паузы благоразумно добавила: – Но будьте поблизости.

Служанки вышли – это было уже кое-что, хотя я не сомневался, что они будут подслушивать у двери. Но это уже не имело значения – в те несколько секунд, которые понадобились женщинам, чтобы покинуть комнату, я понял, что буду делать и как. Это было нечто вроде вдохновения – впрочем, следует признать, что все или почти все мои партии начинались так.

Баронесса была молода, красива и явно скучала в этой глуши. Не может быть, чтобы она не была ни в кого влюблена. У нее могла быть обыкновенная интрижка, а могли быть и весьма возвышенные чувства… скажем, в отношении какого-нибудь придурковатого рыцаря, отправившегося совершать героические деяния во славу своей возлюбленной. Могло быть что-то еще, но что-то наверняка было: молодым людям естественно влюбляться. Возможно, ее возлюбленный существовал только на бумаге или в воображении. Это неважно. Это – тот ключ, который откроет ее для меня.

– Я жду, – напомнила баронесса, разглядывая меня.

Я провел рукой по лицу. Настало время волшебства, и свитая из чар сеть наваждений оплела ее разум. Я рисковал, но ее врожденный талант не был огранен должным обучением, она не умела толком пользоваться своим Даром и не смогла защититься – потому только, что не понимала происходящего и не подозревала, что нуждается в защите.

Когда я опустил руку, то увидел ее глаза – распахнутые, пораженные… На лице – растерянность, боль, недоверие.

– Малкриф?.. – Она медленно встала, не сводя с меня взгляда… вернее будет сказать – не с меня, а с того, кого она в эту минуту видела на моем месте. – Ты?.. Но… как?.. Откуда ты здесь?..

Грустно улыбаясь, я протянул к ней руки, и она сделала ко мне шаг… второй… третий… бросилась и обняла, плача и бормоча что-то невнятное. За спиной я услышал скрип двери, и представил, какое удивление испытают девушки, увидев свою госпожу рыдающей на плече незнакомого мужчины. К счастью, им хватило ума, убедившись, что никакого насилия тут не творится, дверцу немедленно прикрыть… иначе, опять-таки, вся Игра была бы сорвана. Но люди действуют по определенным схемам, определяющим их поведение, и если знать эти схемы, можно управлять людьми.

Заданности поведения нет лишь у детей, но дети не приспособлены к самостоятельной жизни. Приспособленность как раз и означает вырабатывание тех самых схем в психике, но когда человек растворяется в этих схемах, когда выбранная роль становится им самим, тогда он умирает как самостоятельное «я», и превращается лишь в более или менее сложный психофизический механизм, который, в общем-то, не так уж сложно взять под контроль.

Но наибольший интерес представляет для меня не полностью «мертвая» душа – в такой душе слишком мало силы – а та, которая лишь тронута смертью: еще жива, но уже порабощена тем, что способно, при дальнейшем развитии, омертвить ее.

Некоторые воображают, что любовь, в отличие от всех прочих влечений, не порабощает человека, а, напротив, дарит ему какую-то особенную свободу. Это полная чушь. Какая разница, какой ошейник на тебя надевают: шелковый или железный? Шелковый даже прочнее, ибо мягок и приятен для шеи…

– Малкриф… – плакала баронесса. – Я думала, ты умер… говорили… что отец затравил тебя в лесу… гнал… со своими псами… как зверя… я даже… прокляла его…

Кое-что стало проясняться. Не знаю, кем был этот Малкриф, но он явно никак не подходил дочурке барона в качестве достойной пары. Смазливый паж?.. Молодой стражник?.. Видимо, был серьезный повод, раз барон так рассердился, что даже затравил бедняжку собаками. За что и сам поплатился, получив в благодарность проклятье от своей Одаренной дочурки.

Я погладил ее по спине, плечам, ощущая, как она дрожит, прижимаясь ко мне. Поднял подбородок – она сама потянулась к моим губам. На мгновение я вновь увидел ее глаза – затянутые пеленой из ее слез и моих чар. Потом мы целовались – она впивалась в мои губы так, как будто хотела прокусить их – и я ласкал ее тело, постепенно освобождая его от лишней одежды. Никакого протеста. Дыхание стало глубже, поцелуи – еще более страстными; она то прижималась ко мне, то слегка отстранялась, помогая побыстрее себя раздеть.

Она не помнила о двух служанках, оставшихся за дверью, не пыталась узнать, как я-Малкриф, могу быть жив, хотя и должен быть мертв. Она вообще ни о чем не думала, но жила в эти мгновения как будто во сне. Я соткал это сновидение для ее разума – пришлось истратить частицу силы из своих «кладовых», чтобы достичь нужного эффекта. Нельзя получить все, не вложив ничего; но я рассчитывал, что конечная выгода покроет все предварительные затраты.

Рано или поздно чары спадут, ее полуосознанный Дар разорвет узы и она проснется. Но я не собирался ждать, когда это произойдет само. Задрав юбку Лакайры, я гладил и ласкал ее ноги, живот, лобок; ее извивающееся тело умоляло только об одном «продолжай»… в этот момент я снял чары.

Думаю, нетрудно представить ее состояние, когда сон пропал, она вернулась в реальность и увидела, что стоит, полураздетая, перед незнакомым мужчиной, страстно прижимаясь к нему, высоко задрав одну ногу, с вожделением принимает его более чем непристойные ласки…

Этот момент – когда одна схема поведения вдруг стала непригодной, а новая еще не вступила в действие – очень важен для Игры. Именно здесь, в этом разрыве, я и ловлю души. Мгновением раньше она еще нежилась в объятьях возлюбленного, мгновением позже она истошно завопит и начнет вырываться из моих рук, но между этими двумя мгновениями есть еще третье, в которое я вхожу и беру то, что могу взять. Чтобы растянуть это мгновение, я воткнул палец под нижнюю челюсть Лакайры, пробил кожу и мышцы, и прижал язык, не позволяя ей кричать. Она подавилась собственной кровью, но захлебнуться ею не успела – я выпил ее раньше. Потом я позволил ее иссохшему трупу упасть, пробормотав «Прости», вытер руки о платье покойной и повернулся к двери, слыша, как скрипят петли: служанки, заподозрив неладное, решились заглянуть сюда еще раз. Я не хотел убивать и их тоже, но мне пришлось это сделать, иначе своими воплями они поставили бы на уши весь замок.