Стихотворения и поэмы (основное собрание) - Иосиф Бродский

Стучит топор. С горы глядит пастух:

шатры лежат в долине, словно пятна.

Сквозь щелку входа виден ком земли.

Снаружи в щель заметны руки женщин.

Сочится пыль и свет во все углы.

Здесь все полно щелей, просветов, трещин.

Никто не знает трещин, как доска

(любых пород -- из самых прочных, лучших, -

пускай она толста, длинна, узка),

когда разлад начнется между сучьев.

В сухой доске обычно трещин тьма.

Но это все пустяк, что есть снаружи.

Зато внутри -- смола сошла с ума,

внутри нее дела гораздо хуже.

Смола засохла, стала паром вся,

ушла наружу. В то же время место,

оставленное ей, ползет кося, -

куда, -- лишь одному ему известно.

Вонзаешь нож (надрез едва ль глубок)

и чувствуешь, что он уж в чей-то власти.

Доска его упорно тянет вбок

и колется внезапно на две части.

А если ей удастся той же тьмой

и сучья скрыть, то бедный нож невольно,

до этих пор всегда такой прямой,

вдруг быстро начинает резать волны.

Все трещины внутри сродни кусту,

сплетаются, толкутся, тонут в спорах,

одна из них всегда твердит: "расту",

и прах смолы пылится в темных порах.

Снаружи он как будто снегом скрыт.

Одна иль две -- чернеют, словно окна.

Однако, "вход" в сей дом со "стенкой" слит.

Поземка намела сучки, волокна.

От взора скрыт и крепко заперт вход.

Но нож всегда (внутри, под ней, над нею)

останется слугою двух господ:

ладони и доски' -- и кто сильнее...

Не говоря о том уж, "в чьих глазах".

Пылится свет, струясь сквозь щелку эту.

Там, где лежат верблюды, Исаак

с каким-то пришлецом ведет беседу.

Дымят костры, летают сотни птиц.

Кричит овца, жужжит оса невнятно.

Струится пар с горячих красных лиц.

Шатры лежат в долине, словно пятна.

Бредут стада. Торчит могильный дом.

Журчит ручей, волна траву колышет.

Он встрепенулся: в воздухе пустом

он собственное имя снова слышит.

Он вдаль глядит: пред ним шатры лежат,

идет народ, с востока туча идет.

Вокруг костров, как в танце, псы кружат,

шумят кусты, и вот бугор он видит.

Стоит жена, за ней шатры, поля.

В ее руке -- зеленой смоквы ветка.

Она ей машет и зовет царя:

"Идем же, Исаак". -- "Идем, Ревекка".

"Идем, Исак. Чего ты встал? Идем".

"Сейчас иду", ответ средь веток мокрых

ныряет под ночным густым дождем,

как быстрый плот, -- туда, где гаснет окрик.

"Исак, не отставай". -- "Нет, нет, иду"".

(Березка проявляет мощь и стойкость.)

"Исак, ты помнишь дом?" -- "Да-да, найду".

"Ну, мы пошли. Не отставай". -- "Не бойтесь".

"Идем, Исак". -- "Постой". -- "Идем". -- "Сейчас".

"Идем, не стой" -- (под шапку, как под крышу).

"Давай скорей", -- (упрятать каждый глаз).

"Идем быстрей. Идем". -- "Сейчас". -- "Не слышу".

По-русски Исаак теряет звук.

Зато приобретает массу качеств,

которые за "букву вместо двух"

оплачивают втрое, в буквах прячась.

По-русски "И" -- всего простой союз,

который числа действий в речи множит

(похожий в математике на плюс),

однако, он не знает, кто их сложит.

(Но суммы нам не вложено в уста.

Для этого: на свете нету звука).

Что значит "С", мы знаем из КУСТА:

"С" -- это жертва, связанная туго.

А буква "А" -- средь этих букв старик,

союз, чтоб между слов был звук раздельный.

По существу же, -- это страшный крик,

младенческий, прискорбный, вой смертельный.

И если сдвоить, строить: ААА,

сложить бы воедино эти звуки,

которые должны делить слова,

то в сумме будет вопль страшной муки:

"Объяло пламя все суставы "К"

и к одинокой "А" стремится прямо".

Но не вздымает нож ничья рука,

чтоб кончить муку, нет вблизи Абрама.

Пол-имени еще в устах торчит.

Другую половину пламя прячет.

И СновА жертвА на огне Кричит:

Вот то, что "ИСААК" по-русски значит.

Дождь барабанит по ветвям, стучит,

как будто за оградой кто-то плачет

невидимый. "Эй, кто там?" -- Все молчит.

"Идем, Исак". -- "Постой". -- "Идем". -- "Сейчас".

"Идем, не стой". Долдонит дождь о крышу.

"Давай скорей! Вот так с ним каждый раз.

Идем быстрей! Идем". -- "Сейчас". -- "Не слышу".

Дождь льется непрерывно. Вниз вода

несется по стволам, смывает копоть.

В самой листве весенней, как всегда,

намного больше солнца, чем должно быть

в июньских листьях, -- лето здесь видней

вдвойне, -- хоть вся трава бледнее летней.

Но там, где тень листвы висит над ней,

она уж не уступит той, последней.

В тени стволов ясней видна земля,

видней в ней то, что в ярком свете слабо.

Бесшумный поезд мчится сквозь поля,

наклонные сначала к рельсам справа,

а после -- слева -- утром, ночью, днем,

бесцветный дым клубами трется оземь -

и кажется вдруг тем, кто скрылся в нем,

что мчит он без конца сквозь цифру 8.

Он режет -- по оси -- ее венцы,

что сел, полей, оград, оврагов полны.

По сторонам -- от рельс -- во все концы

разрубленные к небу мчатся волны.

Сквозь цифру 8 -- крылья ветряка,

сквозь лопасти стальных винтов небесных,

он мчит вперед -- его ведет рука,

и сноп лучей скользит в лучах окрестных.

Такой же сноп запрятан в нем самом,

но он с какой-то страстью, страстью жадной,

в прожекторе охвачен мертвым сном:

как сноп жгутом, он связан стенкой задней.

Летит состав, во тьме не видно лиц.

Зато холмы -- холмы вокруг не мнимы,

и волны от пути то вверх, то вниз

несутся, как лучи от ламп равнины.

Дождь хлещет непрестанно, Все блестит.

Завеса подворотни, окна косит,

по жёлобу свергаясь вниз, свистит.

Намокшие углы дома возносят.

Горит свеча всего в одном окне.

Холодный дождь стучит по тонкой раме.

Как будто под водой, на самом дне

трепещет в темноте и жжется пламя.

Оно горит, хоть все к тому, чтоб свет

угас бы здесь, чтоб стал незрим, бесплотен.

Здесь в темноте нигде прохожих нет,

кирпич стены молчит в стене напротив.

Двор заперт, дворник запил, ночь пуста.

Раскачивает дождь замок из стали.

Горит свеча, и виден край листа.

Засовы, как вода, огонь обстали.

Задвижек волны, темный мрак щеколд,

на дне -- ключи -- медузы, в мерном хоре

поют крюки, защелки, цепи, болт:

все это -- только море, только море.

И все ж она стремит свой свет во тьму,

призыв к себе (сквозь дождь, кирпич, сквозь доску).

К себе ль? -- О нет, сплошной призыв к тому,

что в ней горит. Должно быть, к воску, к воску.

Забор дощатый. Три замка в дверях.

В нем нет щелей. Отсюда ключ не вынут.

Со всех сторон царит бездонный мрак.

Открой окно -- и тотчас волны хлынут.

Засов гремит и доступ к ней закрыт.

(Рукой замок в бессильной злобе стисни.)

И все-таки она горит, горит.

Но пожирает нечто, больше жизни.

Пришла лиса, блестят глаза в окне.

Пред ней стекло, как волны, блики гасит.

Она глядит -- горит свеча на дне

и длинными тенями стены красит.

Пришла лиса, глядит из-за плеча.

Чуть-чуть свистит, и что-то слышно в свисте

сродни словам. И здесь горит свеча.

Подсвечник украшают пчелы, листья.

Повсюду пчелы, крылья, пыль, цветы,

а в самом центре в медном том пейзаже

корзина есть, и в ней лежат плоды,

которые в чеканке меньше даже

семян из груш. -- Но сам язык свечи,

забыв о том, что можно звать спасеньем,

дрожит над ней и ждет конца в ночи,

как летний лист в пустом лесу осеннем.

1963

-----------------

x x x

Мои слова, я думаю, умрут,

и время улыбнется, торжествуя,

сопроводив мой безотрадный труд

в соседнюю природу неживую.

В былом, в грядущем, в тайнах бытия,

в пространстве том, где рыщут астронавты,

в морях бескрайних -- в целом мире я

не вижу для себя уж лестной правды.

Поэта долг -- пытаться единить

края разрыва меж душой и телом.

Талант -- игла. И только голос -- нить.

И только смерть всему шитью -- пределом.

1963

-----------------

Окна

Дом на отшибе сдерживает грязь,

растущую в пространстве одиноком,

с которым он поддерживает связь

посредством дыма и посредством окон.

Глядят шкафы на хлюпающий сад,

от страха створки мысленно сужают.

Три лампы настороженно висят.

Но стекла ничего не выражают.

Хоть, может быть, и это вещество

способно на сочувствие к предметам,

они совсем не зеркало того,

что чудится шкафам и табуретам.

И только с наступленьем темноты