Стихотворения и поэмы (основное собрание) - Иосиф Бродский

Мне показалось, куст здесь что-то шепчет".

"Идем же". -- Авраам прибавил шаг.

Луна горит. Все небо в ярких звездах

молчит над ним. Простор звенит в ушах.

Но это только воздух, только воздух.

Песок и тьма. Кусты простерлись ниц.

Все тяжелей влезать им с каждым разом.

Бредут, склонясь. Совсем не видно лиц.

...И Авраам вязанку бросил наземь.

Они сидят. Меж них горит костер.

Глаза слезятся, дым клубится едкий,

а искры прочь летят в ночной простор.

Ломает Исаак сухие ветки.

Став на колени, их, склонясь вперед,

подбросить хочет: пламя стало утлым.

Но за руку его отец берет:

"Оставь его, нам хворост нужен утром.

Нарви травы". -- Устало Исаак

встает и, шевеля с трудом ногами,

бредет в барханы, где бездонный мрак

со всех сторон, а сзади гаснет пламя.

Отломленные ветки мыслят: смерть

настигла их -- теперь уж только время

разлучит их, не то, что плоть, а твердь;

однако, здесь их ждет иное бремя.

Отломленные ветви мертвым сном

почили здесь -- в песке нагретом, светлом.

Но им еще придется стать огнем,

а вслед за этим новой плотью -- пеплом.

И лишь когда весь пепел в пыль сотрут

лавины сих песчаных орд и множеств, -

тогда они, должно быть, впрямь умрут,

исчезнув, сгинув, канув, изничтожась.

Смерть разная и эти ветви ждет.

Отставшая от леса стая волчья

несется меж ночных пустот, пустот,

и мечутся во мраке ветви молча.

Вернулся Исаак, неся траву.

На пальцы Авраам накинул тряпку:

"Подай сюда. Сейчас ее порву".

И быстро стал крошить в огонь охапку.

Чуть-чуть светлей. Исчез из сердца страх.

Затем раздул внезапно пламя ветер.

"Зачем дрова нам утром?" -- Исаак

потом спросил и Авраам ответил:

"Затем, зачем вообще мы шли сюда

(ты отставал и все спешил вдогонку,

но так как мы пришли, пришла беда) -

мы завтра здесь должны закласть ягненка.

Не видел ты алтарь там, как ходил

искать траву?" -- "Да что там можно видеть?

Там мрак такой, что я от мрака стыл.

Один песок". -- "Ну, ладно, хочешь выпить?"

И вот уж Авраам сжимает мех

своей рукой, и влага льется в горло;

глаза же Исаака смотрят вверх:

там все сильней гудят, сверкая, сверла.

"Достаточно", -- и он отсел к огню,

отерши рот коротким жестом пьяниц.

Уж начало тепло склонять ко сну.

Он поднял взгляд во тьму -- "А где же агнец?"

Огонь придал неясный блеск глазам,

услышал он ответ (почти что окрик):

"В пустыне этой... Бог ягненка сам

найдет себе... Господь, он сам усмотрит..."

Горит костер. В глазах отца янтарь.

Играет взгляд с огнем, а пламя -- с взглядом.

Блестит звезда. Все ближе сонный царь

подходит к Исааку. Вот он рядом.

"Там жертвенник давнишний. Сложен он

давным-давно... Не помню кем, однако".

Холмы песка плывут со всех сторон,

как прежде, -- будто куст не подал знака.

Горит костер. Вернее, дым к звезде

сквозь толщу пепла рвется вверх натужно.

Уснули все и вся. Покой везде.

Не спит лишь Авраам. Но так и нужно.

Спит Исаак и видит сон такой:

Безмолвный куст пред ним ветвями машет.

Он сам коснуться хочет их рукой,

но каждый лист пред ним смятенно пляшет.

Кто: Куст. Что: Куст. В нем больше нет корней.

В нем сами буквы больше слова, шире.

"К" с веткой схоже, "У" -- еще сильней.

Лишь "С" и "Т" -- в другом каком-то мире.

Пред ним все ветви, все пути души

смыкаются, друг друга бьют, толпятся.

В глубоком сне, во тьме, в сплошной тиши,

сгибаются, мелькают, ввысь стремятся.

И вот пред ним иголку куст вознес.

Он видит дальше: там, где смутно, мглисто

тот хворост, что он сам сюда принес,

срастается с живою веткой быстро.

И ветви все длинней, длинней, длинней,

к его лицу листва все ближе, ближе.

Земля блестит, и пышный куст над ней

возносится пред ним во тьму все выше.

Что ж "С и "Т" -- а КУст пронзает хмарь.

Что ж "С и "Т" -- все ветви рвутся в танец.

Но вот он понял: "Т" -- алтарь, алтарь,

А "С" лежит на нем, как в путах агнец.

Так вот что КУСТ: К, У, и С, и Т.

Порывы ветра резко ветви кренят

во все концы, но встреча им в кресте,

где буква "Т" все пять одна заменит.

Не только "С" придется там уснуть,

не только "У" делиться после снами.

Лишь верхней планке стоит вниз скользнуть,

не буква "Т" -- а тотчас КРЕСТ пред нами.

И ветви, видит он, длинней, длинней.

И вот они его в себя прияли.

Земля блестит -- и он плывет над ней.

Горит звезда...

На самом деле -- дали

рассвет уже окрасил в желтый цвет,

и Авраам, ему связавши тело,

его понес туда, откуда след

протоптан был сюда, где пламя тлело.

Весь хворост был туда давно снесен,

и Исаака он на это ложе

сложил сейчас -- и все проникло в сон,

но как же мало было с явью схоже.

Он возвратился, сунул шерсть в огонь.

Та вспыхнула, обдавши руку жаром,

и тотчас же вокруг поплыла вонь;

и Авраам свой нож с коротким жалом

достал (почти оттуда, где уснул

тот нож, которым хлеб резал он в доме...)

"Ну что ж, пора", -- сказал он и взглянул:

на чем сейчас лежат его ладони?

В одной -- кинжал, в другой -- родная плоть.

"Сейчас соединю..." -- и тут же замер,

едва пробормотав: "Спаси, Господь". -

Из-за бархана быстро вышел ангел.

"Довольно, Авраам", -- промолвил он,

и тело Авраама тотчас потным

внезапно стало, он разжал ладонь,

нож пал на землю, ангел быстро поднял.

"Довольно, Авраам. Всему конец.

Конец всему, и небу то отрадно,

что ты рискнул, -- хоть жертве ты отец.

Ну, с этим всё. Теперь пойдем обратно.

Пойдем туда, где все сейчас грустят.

Пускай они узрят, что в мире зла нет.

Пойдем туда, где реки все блестят,

как твой кинжал, но плоть ничью не ранят.

Пойдем туда, где ждут твои стада

травы иной, чем та, что здесь; где снится

твоим шатрам тот день, число когда

твоих детей с числом песка сравнится.

Еще я помню: есть одна гора.

В ее подножьи есть ручей, поляна.

Оттуда пар ползет наверх с утра.

Всегда шумит на склоне роща рьяно.

Внизу трава из русла шумно пьет.

Приходит ветер -- роща быстро гнется.

Ее листва в сырой земле гниет,

потом весной опять наверх вернется.

На том стоит у листьев сходство тут.

Пройдут года -- они не сменят вида.

Стоят стволы, меж них кусты растут.

Бескрайних туч вверху несется свита.

И сонмы звезд блестят во тьме ночей,

небесный свод покрывши часто, густо.

В густой траве шумит волной ручей,

и пар в ночи растет по форме русла.

Пойдем туда, где все кусты молчат.

Где нет сухих ветвей, где птицы свили

гнездо из трав. А ветви, что торчат

порой в кострах -- так то с кустов, живые.

Твой мозг сейчас, как туча, застит мрак.

Открой глаза -- здесь смерти нет в помине.

Здесь каждый куст -- взгляни -- стоит, как знак

стремленья вверх среди равнин пустыни.

Открой глаза: небесный куст в цвету.

Взгляни туда: он ждет, чтоб ты ответил.

Ответь же, Авраам, его листу -

ответь же мне -- идем". Поднялся ветер.

"Пойдем же, Авраам, в твою страну,

где плоть и дух с людьми -- с людьми родными,

где все, что есть, живет в одном плену,

где все, что есть, стократ изменит имя.

Их больше станет, но тем больший мрак

от их теней им руки, ноги свяжет.

Но в каждом слове будет некий знак,

который вновь на первый смысл укажет.

Кусты окружат их, поглотит шаг

трава полей, и лес в родной лазури

мелькнет, как Авраам, как Исаак.

Идемте же. Сейчас утихнет буря.

Довольно, Авраам, испытан ты.

Я нож забрал -- тебе уж он не нужен.

Холодный свет зари залил кусты.

Идем же, Исаак почти разбужен.

Довольно, Авраам. Испытан. Все.

Конец всему. Все ясно. Кончим. Точка.

Довольно, Авраам. Открой лицо.

Достаточно. Теперь все ясно точно".

Стоят шатры, и тьма овец везде.

Их тучи здесь, -- нельзя их счесть. К тому же

они столпились здесь, как тучи те,

что отразились тут же рядом в луже.

Дымят костры, летают сотни птиц.

Грызутся псы, костей в котлах им вдоволь.

Стекает пот с горячих красных лиц.

Со всех сторон несется громкий говор.

На склонах овцы. Рядом тени туч.

Они ползут навстречу: солнце встало.

Свергаются ручьи с блестящих круч.

Верблюды там в тени лежат устало.

Шумят костры, летают тыщи мух.

В толпе овец оса жужжит невнятно.