Сага о двух хевдингах (СИ) - Сторбаш Н.В.

— Как речь друлингову выучил?

Мужик пожал плечами.

— Ну как. Мы ж на них работали. Коли тычут в поле, значит, пахать, на серп — жать, на бочку с водой — пить. Так первые слова и уразумел. А дальше слушал, сам пробовал говорить.

— По нашему ты бойко лопочешь, лучше наших бриттов.

— Так ведь первым хозяином у меня норд был. Я по-вашему лучше говорю, чем по живому, но понимаю крепко и ту, и другую речь.

Корабль ходко шел по морю, подгоняемый подутихшим после бури, но все еще сильным ветром. Альрик держал кормило, Простодушный покрикивал на Синезуба, чтоб тот подтянул парус, но глуповатый Квигульв хватался то за один канат, то за другой и никак не мог угадать. Делать было нечего, потому я лениво поинтересовался у трэля:

— По живому? Это как?

— Они ведь себя как называют? Живичи, и речь общую так и зовут — живой.

— Живичи? А ты ж вроде из иного племени?

— Племен много, но уж смешались все. Мало кто еще прячется по болотам, да и тех находят, данью облагают или вырезают до последнего, коли противиться вздумают. А всех вместе живичами кличут.

— Это почему же?

— Об том лучше у них и спрашивать, — недовольно буркнул Держко.

— Я тебя о том спрашиваю. Ты и говори! — прикрикнул я на дерзкого раба.

— Я ж из варян, а мы всегда жили наособь, пока живичи к нам не пришли. Мы и речь их понимали едва-едва. Потом вот у норда жил, потом уж меня живич взял. Не знаю я, как оно было. Знаю, что всех иноземцев, что речь их не разумеют, называют мрежниками, а это значит мертвые.

Это что же, мы в Альфарики навроде драугров будем? Правду говорят, что чужие мысли потемки. А уж чтоб иноземца понять, нужно немало зим провести в его шкуре да в его доме.

— Как везли тебя сюда, помнишь? Дорогу сказать сумеешь?

— Откуда? Тут куда ни глянь вода. Раудборг знаю неплохо, на Альдоге пожил несколько лет, там подсказать что-то смогу. А на море все волны одинаковы.

Я невольно усмехнулся. Вот, уже немало поживший мужик не может указать дорогу к Альфарики, а безусый мальчишка-раб, значит, обещал провести Игуля как надо. Скорее всего, лжет торговец. Есть у него какие-то приметы, только он боится нам правду поведать, понимает, конопатый змей, что он нам не ради серебра, а ради проводника нужен.

— А каков главный город в Альфарики?

— Так нету его. Там каждый град сам по себе главный.

Кажется, я где-то уже слыхал об этом. Кто-то говорил, что нет в Альфарики конунга, есть только ярлы, которые то воюют друг с другом, то мирятся, то торгуют. Но где и когда об этом говорили, никак не мог вспомнить.

— Плохой из тебя скальд, Держко, — сплюнул я в темную воду. — Вот кабы потешил меня добрыми историями, так я б тебя одарил.

— А что проку в дарах? У трэля нет ничего своего, даже жизнь и та заемная.

— Неужто тебе никогда не хотелось переменить всё? Заполучить руну и перестать быть рабом? У меня в хирде двое бывших трэлей, а сейчас воины хоть куда.

И на миг уставшие глаза Держко вспыхнули гневом и надеждой. Вспыхнули и тут же потухли.

— Ходят среди живичских трэлей байки о Северных островах, — тускло сказал раб. — Будто за отвагу или за труд северяне дают волю и даруют право на первый исток. Да вот только мой первый хозяин хоть и не злобствовал без меры, а всё ж перед возвращением взял и продал меня. А ведь держал меня близко, выделял среди прочих, одевал и кормил. Но лишь возникла нужда в серебре, продал.

Я пожал плечами. Как по мне, верно поступил.

— У живичей ведь разные рабы есть, и относятся к ним по-разному. Есть холопы, обычно это сами живичи. Они стали трэлями либо потому что родились у трэлей, либо сами продали себя в рабы, либо в наказание за кражу или поджог, если не смогли выплатить виру. К таким относятся по-доброму, порой дают свободу. А коли холоп сумел выкупить себя у хозяина, так и исток может получить, как вольный человек. Впрочем, в холопы и люди с истоками попадают.

— Врешь! — выпалил я. — Не может рунный трэлем быть.

— У вас не может, а в Альфарики может. И такое там увидишь. Так вот, кроме холопов есть еще челядь. Это полонённые в бою. Обычно рунных всех вырезают, а женщин и детей забирают в полон, потом продают. Вот таким запрещено истоков касаться.

— А если случайно выходит?

— Сам я не видел, но слышал, будто одного такого челядина, что ненароком сумел коснуться истока, заставили твариной крови испить. И дальше боги решали, выжить ему или нет. Он не выжил.

— А если я захочу, чтоб ты рунным стал, неужто тоже заставят твариную кровь пить?

Держко отвернулся, но все же ответил:

— Перво-наперво надо волю дать, а уж потом раб может делать что угодно.

Я оперся рукой о борт, подумал немного и сказал:

— Ты, Держко, мужик вроде сметливый, чужие речи схватываешь быстро. Продавать тебя не буду, при себе оставлю, а ты будешь пересказывать, что живичи говорят, и наши слова им передавать. И коли не обманешь, так я тебе волю дам.

Но трэль не обрадовался, не пал на колени и в вечной преданности клясться не стал.

— Делать буду что скажете. Лгать не буду. А остальное уж на твоей совести.

Я дернул его за ворот, ухватил за бороду и закричал:

— Так ты, что ж, трэль, моим словам не веришь? За лгуна меня держишь?

Держко же, отведя взгляд, спокойно ответил:

— Стар я больно, чтоб людям верить. Это юнцом я мечтал, что получу волю не силой, а по чести, заслужу трудом и верностью, стану воином, солью истоки в два потока, отыщу своих родичей, выкуплю. Мы все вернемся в исконно варянские земли и будем жить по-прежнему. Уж как я радовался, что меня северянин купил, как я ему служил! Зубами землю грыз, говорить выучился так, что по языку не отличить от норда, наизнанку выворачивался. Верил ему, как никому прежде. Даже когда он меня на рабский рынок повел, верил. Когда с веревкой на шее стоял, верил. И когда за ту веревку живич взялся, верил. А потом увидел, что северянин серебро, за меня полученное, в руке на вес мерит, понял, что нет никому веры. И нечего волю ждать и выпрашивать.

— Так чего ж не сбежал?

— Куда бежать? Зачем? Одному в варянские земли воротиться? И как бы я беглым родичей спас? А потом уж и забылось. Не умею я жить вольным. Привык уж трэлем.

После того прогнал я прочь Держко. Разонравился он мне после таких слов. Не знаю, каким он был до плена, но потом рабство крепко въелось в его кости. И впрямь, отпусти его на волю, так он помрет, не зная, как дальше жить. На первых порах пусть толмачом побудет, а дальше уж решу, что с ним делать. Наверное, раба, который понимает и нордскую, и живую, и друлингову речь, за хорошую цену возьмут.

Не сразу мы поняли, что плывем не по Северному морю, а уже зашли в Дёккхаф. В Мрачном заливе вода не так солона, и ветра непрестанно то в нос, то в корму дуют, редко когда в бок заходят. Игуль приободрился, ведь скоро будет остров Триггей, где живут неведомые вингсвейтары, после которых друлингов можно будет не опасаться.

Вообще, по словам торговца, в Мрачном море островов немного, потому спутать сложно. Мы не спутали.

Триггей поменьше острова, где стоит Сторбаш, но выглядит намного приветливее. Никаких тебе высоких каменных обрывов или неприступных скал. Пологие берега с крупной галькой, светлые леса, явно есть пресная вода, а посередине возвышается гора. И хотя до причала «Соколу» с «Утробой» пришлось обогнуть пол-острова, за нами наблюдали с самого начала. И на пристани нас уже ждали.

Тут, недалеко от берега, расположилось небольшое поселение, в котором больше всего выделялись два длинных дома, каждый на сотню или полторы сотни человек. А еще тут стояли торговые ряды с купцами из разных мест, ходили румяные девки, распустив волосы по плечам, слышался стук молота. Не очень-то и похоже на тех суровых вингсвейтар, о которых говорил Игулев трэль.

Едва мы успели ступить на причал, как к нам подбежали два мужика, рыжий и черный, и с ходу набросились.