Тайна пирамиды Хирена - Глеб Голубев

Неподалеку зияли еще две ямы. Их мы весной не копали. Они были пусты, и оставалось только гадать, что мог найти здесь и украсть Вудсток со своими товарищами?

Нам тут, во всяком случае, уже нечего было делать. Да, и честно говоря, как-то не хотелось копаться после этих проходимцев. Сразу после завтрака мы погрузились в машины и поехали дальше, поближе к заветным горам, серыми складками маячившим вдали.

Как горы ни отступали, стараясь спрятаться в пыльной дымке, к полудню мы все-таки добрались до них. Выбрали узкую долинку с крутыми склонами и решили здесь устроить базовый лагерь. Эта работа заняла у нас весь остаток дня, но зато ночевали мы уже вполне комфортабельно, даже послушали радио.

Под вечер мы с Павликом поднялись на вершину ближней горы. Насколько хватал глаз вокруг тянулось унылое хаотическое нагромождение серых и голых скал. Ни кустика, ни цветка, даже верблюжья колючка, похоже, тут не росла. Не было видно ни одной птицы. Кругом - мертвые скалы.

- Если бы устроить конкурс на самое печальное место на земле, то более подходящего не найти, - пробормотал Павлик. Веселенький он себе выбрал уголок, этот Хирен...

С утра опять началась будничная работа, привычные разговоры за завтраком:

- Смотри, Толик, ты уселся на место шефа. Выдаешь свои тайные намерения?

- Отличный кебаб, Ханусси! Добавьте, пожалуйста...

- А я бы съел сейчас окрошечки... С ледком!

- Казимир Петрович, когда же, наконец, будут готовы позавчерашние снимки?

- Сразу после завтрака берусь за них.

- Ханусси, найдется ли у вас еще чашечка кофе?

- Скажите Павлику: я пошла на третий раскоп...

Прошло три дня, а нам не попалось пока ничего интересного, кроме трех изображений животных на камнях да маленького рисунка. Он был выведен на скале красной охрой и изображал большую баржу, на каких в древности обычно перевозили гранит из каменоломен. Это обнадеживало: значит, мы всетаки идем по следам древних строителей.

Во время одного из обходов я вспугнул крупную кобру, пригревшуюся на камне. Сразу вспомнился весенний несчастный случай, и я проследил, чтобы всеми были приняты меры предосторожности: ходить разрешалось только в сапогах, перед сном тщательно осматривали палатки, каждый знал, где хранится сыворотка.

Вечерами я часто вспоминал Моргалова: почему от него нет весточки? А время идет...

У нас было три походных радиометра для проверки горных пород. Я решил, прихватив один из них, совершить за два-три дня разведочный поход по более отдаленным окрестностям. Только после этого можно было намечать новые маршруты.

Старшим за себя я оставил Павлика, хотя он явно не был этим обрадован. Конечно, ему больше улыбалось отправиться в романтичный, по его представлениям, поход на верблюдах по диким горам. Но я начал обсуждать с ним план работ, которые предстояло выполнить без меня, вручил подробную письменную инструкцию, - и новые заботы сразу улучшили его настроение.

Кто был по-настоящему огорчен и даже, пожалуй, как-то обескуражен моим отъездом, так это старик Ханусси. Правда, со своей точки зрения:

- Кто же вас там станет кормить, йа хавага?

Но все равно мне, признаться, стало приятно. Казалось, ледок в наших отношениях начинал понемножку таять. Увы, как я обманывался!..

Рано утром, после особенно сытного завтрака, мы с проводником торжественно воссели на верблюдов и, вызывая своим видом общий восторг, двинулись в путь.

Но приподнятое настроение очень быстро улетучилось. Сидеть на верблюде оказалось страшно неудобно. Он так неторопливо и медлительно вышагивал на своих длинных, голенастых ногах, только презрительно дергал головой, когда я пытался его подгонять, и так монотонно раскачивал меня при каждом шаге, что вскоре я начал ощущать, как к горлу у меня подступает предательская тошнота.

"Этого еще не хватает! Заболеть морской болезнью - и где? Среди безводной, раскаленной пустыни!" - подумал я с ужасом.

К счастью, отъехав от лагеря километров на пять, я, уже не теряя достоинства, мог сказать проводнику, что пора приступать к работе. Повинуясь его гортанному окрику, верблюд, подогнув ноги, покорно опустился на колени, и я поспешил слезть с него.

А когда мы приступили к работе, романтика окончательно улетучилась. Навьюченный увесистым радиометром, я сам почувствовал себя верблюдом.

Работа моя казалась вовсе не сложной: шагай себе, держа перед собой палку со специальной гильзой на конце. От нее тянулся к радиометру гибкий кабель. Со стороны я напоминал сапера с миноискателем. Идти надо было не спеша и подносить гильзу к каждому обломку скалы, валявшемуся на пути. Заметив разлом горных пород на склоне ущелья, я обследовал и его, прислушиваясь, не учащаются ли деловитые щелчки в наушниках.

Они звучали непрерывно, и сначала это меня пугало. То и дело казалось, будто щелчки стали чаще, и я останавливался у подозрительного камня. Прибор отщелкивал по-прежнему равномерно, отмечая так называемую фоновую радиоактивность, присутствующую повсюду.

Гильзу следовало держать как можно ближе к земле. Это требовало постоянного внимания и нервного напряжения, так что рука у меня скоро затекла, словно я нес громадную тяжесть. Ящик радиометра колотил по боку и оттягивал плечо. Голову непривычно стискивали, словно раскаленным обручем, дужки наушников. Пот с меня лил градом, и вскоре мерные щелчки начали отдаваться в голове тупой, мучительной болью.

Зато верблюды были, кажется, очень довольны таким методом разведки. Они лениво брели сзади, часто ложились и отдыхали, а потом быстро меня нагоняли, ухитряясь по пути еще выискивать какие-то лакомые колючки в расселинах скал. И проводника такая работа весьма устраивала. Он уходил вперед, усаживался на камень и поджидал меня, задумчиво напевая монотонную и бесконечную мелодию.

В полдень мы натянули на колья брезентовый тент, и я свалился на расстеленный под ним коврик таким измученным, что даже напиться не сразу смог, хотя горло совершенно ссохлось. А пролежав пластом часа три, снова поднялся и, чуть ли не руками передвигая непослушные, затекшие ноги, снова побрел дальше, тыча гильзой на палке в каждый камень.

Ночевали мы в какой-то пещерке. Следовало, вероятно, осмотреть ее стены - тут могли сохраниться какие-нибудь рисунки или надпись, но у меня уже совершенно не оставалось сил.

Спал я как мертвый. Но и во сне продолжал слышать монотонное надоевшее щелканье...

На второй день стало немножко легче, хотя работа и оставалась такой же однообразной. Как и требовала инструкция, я внимательно осматривал обнажения горных пород, тщательно обследовал каждую осыпь и высыпку, не пропускал ни одной каменной глыбы или крупного валуна на пути. Раза четыре за этот день мне показалось, будто прибор отмечает повышенную радиоактивность. Но каждый раз при детальной проверке, отнимавшей, кстати, немало времени, оказывалось, что я снова по неопытности ошибся.