Нутро любого человека - Уильям Бойд

Отель „Рембрандт“. Париж. Уоллас раздобыл для меня заказ на три статьи для „Грэфик“: 5 фунтов за 500 слов о Гранаде, Севильи и Валенсии. Расходы не оплачиваются. Немного меньше моей обычной ставки, но я не в том положении, чтобы торговаться. Я также выбил пару заданий из „Арт Ревю“, чтобы можно было немного заработать на этой поездке. Попрощался с Лотти и Лайонелом, стараясь не позволить лицу расплыться в улыбке глупого ликования. И чего я столько времени ждал? Надо постараться, чтобы это опасное душевное расстройство никогда больше не повторилось. Следует признать, что я попросту не приспособлен, по темпераменту моему, к тому, чтобы сидеть дома и вести обстоятельную, сельскую, английскую жизнь. Мне просто-напросто необходимы разнообразие и сюрпризы; в моей жизни должен быть город — я, по сути своей, существо городское, — ну и еще, перспектива и реальная возможность путешествий. Иначе я иссохну и умру.

Вчера Бен свел меня в ателье Пикассо, знакомиться. Бен знает его не так уж и близко, и Пикассо казался поначалу рассерженным и необщительным, — пока Бен не упомянул, что я здесь по пути в Испанию, тут Пикассо оживился и дал мне адреса двух превосходных ресторанов в Барселоне. Я спросил, над чем он работает, Пикассо ответил, что там видно будет. По-французски он говорит с сильным испанским акцентом. На нем белая рубашка с галстуком — странно, по-моему, надевать галстук, когда пишешь. Внешне это низкорослый, напористый человек, я почувствовал в нем настороженность по отношению ко мне и Бену. Зачем явились в его ателье эти двое молодых англичан? Наверное у них есть какой-то скрытый мотив. Полагаю, он прав, до некоторой степени. Впрочем, мне все равно: я просто радуюсь тому, что выбрался из Англии.

Обедал с Пьером Ламартином, моим издателем из „Кайе Нуар“. Это худощавый, задумчивый человек с клоком волос, пристроенным поперек лба, совсем как у герра Гитлера. Разговаривая, делает очень долгие паузы. Я рассказал ему о „Космополитах“, он изобразил вежливый интерес, хотя ясно, что как и другие мои издатели, он предпочел бы получить еще один роман. „Les Cosmopolites sont… — долгая пауза. — Un peu vieux jeu“[75]. И он, словно извиняясь, пожал плечами.

Завтра уезжаю с вокзала д’Орсэ на юг. Я должен поспеть в Бордо к обеду в „Шапон-Фин“. Затем маршрут запланирован такой: Бордо — Тулуза — Перпиньян, пересекаю границу в Портбоу и оттуда по побережью: Барселона — Валенсия — Гранада — Севилья. Думаю отправиться из Севильи в Лиссабон и, возможно, сесть на идущий в Саутгемптон пароход.

Là, tout n’est qu’ordre et beauté

Luxe, calme et volupté[76]

[Бодлер]

Отель „Метрополь“, Лиссабон. Вчера ездил поездом в Синтру. День был мглистый, прохладный, отчего виды, слегка расплывавшиеся по краям, приобретали еще большее очарование. Правда, днем у меня непонятным образом украли плащ, в карманах которого лежали паспорт и бумажник. Случилось это в Кастело-да-Пена. Я положил плащ у стены внешней галереи и вышел на подобие выступающего балкона, чтобы сделать снимок уходящих на юг гор Аррабида. Сделать-то я его сделал, но, когда возвратился, плаща уже не было. Я побродил по замку, вглядываясь в каждого посетителя, проделал то же в парке снаружи, однако ничего и никого подозрительного не заметил. Загадка — и чертовски неудобная к тому же. В итоге, утром пошел в консульство и рассказал о моем затруднительном положении. Временный паспорт мне выдадут сегодня после полудня. Отбил в мой банк телеграмму с просьбой выслать деньги.

Позже. Вот что со мной приключилось.

Я отправился в консульство (улица до-Феррегаль-дю-Байша), меня попросили подождать в приемной — несколько деревянных кресел, стол с наваленными на нем старыми газетами и журналами плюс экземпляры „Таймс“ за прошлую неделю. Дверь отворилась, я поднял взгляд, ожидая увидеть чиновника, но увидел молодую женщину. Поразительно, как мгновенно это действует, — должно быть, тут проявляется глубоко укоренившая в нас атавистическая тяга к спариванию. Один взгляд и ты думаешь: „Да, это она, это как раз для меня“. И кажется, что все инстинкты твоего тела принимаются петь в унисон. Какие, собственно, составные элементы порождают в тебе, соединяясь, это чувство? Изгиб бровей? Чуть выпяченные губы? Поворот лодыжки? Тонкость запястий?.. Мы вежливо улыбнулись друг дружке — два иностранца, завязших в бюрократическом аппарате, — я развернул газету и поверх нее пригляделся к женщине повнимательнее.

С первого взгляда остается впечатление длинноватого, тонкого, сильного лица. Круто изогнутые брови, выщипанные и подведенные, губная помада. Волосы густые, непослушные, каштановые, у висков и лба они светлеют и словно светятся. Представляю, как она поутру продирает их щеткой, а затем, до конца дня, оставляет любые попытки справиться с ними. На ней полотняный костюм, бледно-зеленый, весьма элегантный. Она извлекла из сумочки портсигар и закурила, прежде чем я успел подскочить к ней с зажигалкой. И хорошо, подумал я, это и есть мой шанс: я могу попросить у нее огоньку, — я уже раскрывал портсигар, когда появился секретарь консула, сказавший: „Мистер Маунтстюарт, консул готов вас принять“. Я вошел в кабинет консула и, ничего толком не видя, расписался во временном паспорте. На обратном пути заглянул в приемную, однако женщины там уже не было.

Я ощутил безотчетную, нелепую панику и тревогу. Чуть ли не бегом возвратился к секретарю и спросил, куда подевалась молодая женщина. Пошла к другому служащему, последовал ответ. Выяснилось, что она путешествовала с отцом на машине, машина разбилась, отец пострадал (сломал ногу) и возникли требующие разрешения запутанные проблемы со страховкой. Я возвратился в приемную и стал ждать, оставив, чтобы видеть коридор, дверь открытой.

Заметив, что она выходит из кабинета, я вышел тоже, стараясь, чтобы это выглядело случайностью. Я улыбнулся: у меня не было решительно никакого представления о том, что я собираюсь сказать. Она нахмурилась, сведя превосходно прорисованные брови.

— Вы случайно не Логан Маунтстюарт?

— Да, — я не мог поверить в такую удачу — читательница.

— Я так и думала.

Затем она наградила меня тем, что можно назвать только презрительной усмешкой, и, стронувшись с места, прошла мимо. Я последовал за ней до ведущей на улицу лестницы.

— Подождите секунду, — сказал я. — Как вы узнали? Мы с вами встречались?

— Разумеется, нет. Зато мне известен случай, когда вы не соизволили приехать в Лондон за сумму, меньшую десяти гиней.

Мне удалось уговорить ее зайти со мной в кафе. Я попросил стакан vhino tinto[77], она — минеральной воды, и я узнал, о каком случае шла речь. Она работала секретаршей в Отделе интервью Би-би-си, отвечала за приглашение гостей; они попытались заполучить меня для разговора о „Новых веяниях в европейском искусстве“, а получили всего лишь сведения о моем гонораре. Весь отдел, сказала она, счел эту сумму нелепой.

— То есть, кто вы, по-вашему, такой? — поинтересовалась она. — Стравинский? Голсуорси?[78]

— А, так это мой агент виноват, — сказал я. — Он вечно пытается поднять мой гонорар, не спросясь у меня. Безобразие.

— Могу вам сообщить, что услугу он вам оказал дурную, — агрессивно произнесла она. — Вы попали прямиком в черный список. Десять гиней? С ума можно сойти. Я бы его уволила.

Я заверил ее, что уже сто лет как собираюсь уволить Уолласа. Потом спросил, как ее зовут.

— Фрейя Доверелл, — сказала она.

Фрейя Доверелл. Фрейя Доверелл. Мне кажется, что сердце мое колотится, кровь закипает, и я начинаю хватать ртом воздух просто оттого, что вывожу ее имя. В ее красоте присутствует нечто наступательное. Губы чуть выставлены вперед — не надуты, это не гримаска, — она как будто того и гляди выпалит что-то. Высокая, худощавая, я бы сказал, немного за двадцать, и очень уверенная — для столь юного возраста — в себе. У отца, по ее словам, серьезный перелом ноги, он, наверное, пролежит еще неделю, прежде чем выпишется из больницы и сможет ехать дальше.

— Я завтра утром уплываю в Саутгемптон, — сказал я, — однако нельзя ли мне пригласить вас пообедать со мной нынче вечером? — вдруг мне удастся уговорить вас вычеркнуть мое имя из черного списка Отдела интервью?

Я сижу и пишу все это, ожидая, когда можно будет пойти в ее отель, чтобы встретиться с нею. Хрупкость подобных мгновений ужасает меня. Если бы я не лишился паспорта. Если бы ее отец не разбил машину и не сломал ногу. Если бы она не пришла в консульство именно в тот час… Мы видим впереди лишь пустоту, вакуум и только брошенный вспять взгляд показывает нам полную наобумность, случайность возникновения таких переменяющих всю нашу жизнь встреч.