Нутро любого человека - Уильям Бойд

В деревне читается легче, чем в городе. Развей эту мысль.

Чехов: „Я не либерал, не консерватор, не постепеновец, не монах, не индифферентист. Я хотел бы быть свободным художником и — только“.

Логан Маунтстюарт, его настроения:

(а) нормальное — внешне спокоен, внутренне стоичен.

(б) аномальное — пьяная сентиментальность. Все в жизни хорошо и прекрасно.

(в) опасное — внешне неразговорчив, внутренне неистовствует от ненависти к себе.

Помню, Ивлин [Во] сказал, что худшей, чем Оксфорд, подготовки к жизни не придумаешь. Он говорил, что по окончании школы был человеком куда более зрелым, чем по окончании университета. Ко мне это не относится. ИВ, подобно Питеру, любит Оксфорд; а я не мог дождаться, когда покину его.

Gracias a la vida que me ha dado tanto. [Спасибо жизни, которая дала мне так много.]

Заставляю себя прочитывать каждый день по странице „К маяку“ и нахожу это делом невероятно трудным. Книга кажется мне на редкость глупой: в сравнении с Кэтрин Мэнсфилд, Вирджиния Вулф в своей прозе так „женственна“. Глупая. Женственная. Господи, какой впечатляющий критический вокабулярий, Маунтстюарт. Надо бы снова заняться писанием критических статей, раз уж это лучшее, на что я способен. Я, должно быть, теряю хватку.

Первые вечерние холода. Повод разжечь в кабинете камин. Бесконечное лето кончается. Сегодня под вечер луч позднего солнца ударил в огромное облако комаров над парковым прудом. Воздух полон плывущей куда-то золотистой пыли.

Родился наш сын, здесь, дома, в Торпе, перед самым полуднем. Я, полный страха и жутких предчувствий, находился в гостиной, когда улыбающаяся повитуха пришла туда и отвела меня к Лотти. Лотти изнурена, но счастлива. А мне казалось, что у меня где-то под ребрами засел кирпич, который не дает мне дышать. Такое чувство, будто жизнь полностью вышла из-под моего контроля, — что далеко не равнозначно просто вышедшей из-под контроля жизни. Мы назовем его Лайонел Элтред Маунтстюарт.

Итоги года. Вряд ли имеет смысл писать о них. Никаких путешествий. Норфолк — Лондон — Норфолк. Все возрастающее отвращение к Англии и ее сельской местности, к езде по железной дороге, к церковным шпилям, мелькающим в окнах вагонов. Отвращение к вспаханным полям. Отвращение к обивке в вагонах. Отвращение к ________ (просьба заполнить пропуск самостоятельно).

У меня хороший дом, трое слуг (четверо, если считать няню), милая, богатая жена и новорожденный сын.

Устремления: увидеть Венецию, Грецию. Закончить „Космополитов“.

Работа: две плоховатых главы „Космополитов“. Пять статей, две рецензии на книги. Все это жалко. При всем том, чеки, которые я продолжаю получать от издателей, говорят мне, что я преуспевающий писатель. „ВЧ“ и „КЖ“ по-прежнему пребывают в добром здравии, создавая тем самым иллюзию трудолюбия и успеха. Долго ли это будет продолжаться?

Приобретенные друзья: ни одного.

Потерянные друзья: ни одного.

Друзья возродившиеся: Питер, (Тесс?).

Друзья в отставке: Ангус (абсолютно пустой человек — un nul[72]).

1934

Жуткое, ужасное мгновение вчера у купели, во время крещения, когда я вдруг осознал, что назвать моего сына Лайонелом, и уж тем более Лайонелом Элтредом, никак невозможно, — да было уже поздно. Надо будет придумать для него какое-нибудь прозвище: Бадж, Мидж, Бобо — какое угодно. Питер был крестным отцом, с Ангусом в помощниках; Бренна Абердин и Айнти Фордж-Доусон — крестными матерями. С Бренной довольно весело (когда принимаешь ее в малых дозах). Айнти — лучшую подругу Лотти — я не перевариваю.

Питер остался на ночь. Мы засиделись допоздна за графином порта, разговаривали. Тесс приехать не смогла, она вот-вот родит второго ребенка. Нечто в тоне Питера — он теперь проводит в Лондоне с понедельника по пятницу, — заставило меня заподозрить, что в браке их не все ладно. Он сказал, что в свободное время пишет детективный роман — решил последовать моему примеру.

Добрых десять минут простоял в изножии колыбельки Лайонела, глядя на него, спящего. Попытался по возможности честнее проанализировать свои чувства, но не обнаружил в себе ничего, кроме банальностей: как все младенцы схожи в первые три месяца их жизней; какие у них изумительно крохотные ноготочки на пальчиках рук и ног; какая жалость, что говорить они начинают так поздно. Дурь, конечно, но мне больше всего хочется побеседовать с ним именно сейчас. Представьте, что благодаря какому-то чуду, младенец мог бы заговорить в первые недели жизни, — мы увидели бы мир сызнова, совершенно иным.

За ужином Лотти рассуждала о том, куда бы мы могли отправиться этим летом, и сказала, что нам потребуется дом, достаточно большой, — чтобы в нем были комнаты для младенца и няни, и еще нужны по меньшей мере две запасные спальни, на случай если нас навестят „мама и папа“ или приедут погостить Фордж-Доусоны. В Корнуолле могло бы быть хорошо, как по-твоему, Логи?

Вот в чем моя проблема, вот почему застопорилась работа. Всю вторую половину дня я провел, пытаясь перевести пять строк из „Afrique occidentale“[73] Анри Леве:

Dans la vérandah de sa case, à Brazzavile,

Par un torride clair de lune Congolais

Un sous-administrateur des colonies

Feuillette les ‘Poésies’ d’Alfred de Musset…

Car il pense encore à cette jolie Chillienne…

Это срабатывает лишь по-французски, обращаясь на английском в банальность, становясь неуклюжим и утрачивая всю свою томительную, меланхоличную романтичность. Этим-то и взяли меня “Les Cosmopolites” — жара, Африка, литература, cafard[74], секс… но срабатывает это лишь по-французски. „В знойном свете луны конголезской / Мелкий чиновник колонии / Перелистывает „стихи“ Альфреда де Мюссе“. Нет-нет-нет. Сдавайся, Маунтстюарт.

Вчера, после ленча, так и не сумев никуда продвинуться с третьей главой „Космополитов“, я решил съездить в Норидж, купить стопу бумаги для пишущей машинки — какое-никакое, а занятие для писателя на вечер вторника. Сказал Лотти, что вернусь к ужину, и покатил. Когда я въезжал в Норфолк, ударил град, сильный, но недолгий, всего несколько секунд, а затем снова показалось яркое, чистое солнце. Из-за дорожных работ — прокладки газовых труб — машины шли в объезд, мимо вокзала, и я вдруг, ни с того ни с сего, заехал на привокзальную стоянку. Посидел там немного, думая о моей жизни, о том, как мне быть дальше, а после вылез из машины и купил билет в один конец, до Лондона.

Я прохаживался по перрону, вспоминая окончание триместра в Абби, и то, как этот вокзал всегда олицетворял для меня лишь разочарование и поражение. Сегодня же я, дожидаясь лондонского поезда, стоял здесь с пустыми руками, ничем не обремененный — не считая плаща и шляпы, — и ощущал свободу и волнение, каких никогда еще не знал. Нориджский вокзал: ворота в мир. Восхитительная, чистая форма эгоизма; я думал только о себе — не о Лотти, не о Лайонеле, не о маме. Все, чего я хотел, это отбросить прежнюю жизнь и начать новую.

Отговорил меня от этого Уоллас. Я пришел в его контору на Странде, рассказал о своем поступке и попросил найти газету или журнал, которые согласятся послать меня за границу, куда угодно, но только сию же минуту. Уоллас успокоил меня, спросил, что произошло. Я рассказал.

— Где ваша машина? — спросил он.

— Стоит у вокзала.

— Ключи у вас в кармане?

— А… Да, — я вытащил их: свидетельство моей бездумности.

— Паспорт?

— Дома.

Достойный, основательный, прагматичный Уоллас. Итак, мы разработали план Б. Я телефонировал Лотти, сказал, что нахожусь в Лондоне, сплел историю о том, как позвонил Уолласу, и он вызвал меня сюда по срочному делу. Пообещал назавтра вернуться. Уоллас пригласил меня провести ночь в его доме в Уондзуорте, там я впервые увидел его жену (Хидер) трех их сыновей и двух дочерей, все в возрасте от девяти до пятнадцати лет. Мне почему-то никогда не приходило в голову поинтересоваться семейной жизнью Уолласа и теперь я не без изумления увидел его посреди большой и веселой семьи.

После обеда мы сидели в гостиной. По стенам комнаты тянулись книжные полки, заполненные всякого рода изданиями сочинений его клиентов. Он спросил, куда бы я хотел отправиться. В Африку, в Японию, в Россию, ответил я. Но куда бы вам по-настоящему хотелось попасть? — мягко настоял он. В Испанию. Правильно, сказал Уоллас, это будет не так уж и трудно устроить.