Мы одной крови — ты и я! - Ариадна Громова

— А вы-то как думаете: они мыслят? — спросил я. — Вот я вам говорил, что ощущал психику Мурчика: так это было что-то аморфное, на уровне эмоций.

— Опять никакое не доказательство! — возразил Иван Иванович. — При спонтанном телепатическом контакте между людьми тоже передаются обычно лишь эмоции или конкретные образы. Что касается меня, то я думаю, что животные способны мыслить. По-своему, не так, как человек. Впрочем, смотря, с каким человеком сравнивать. А если, например, с обитателем эпохи каменного века? Или с ребенком двух-трех лет от роду, который усвоил уже слово «стол», но не способен понять, что такое «стол вообще» или «мама вообще» — для него существует именно этот стол, «моя мама», «Петина мама» и так далее? Взрослого от ребенка, цивилизованного человека от дикаря отделяет гигантская дистанция. Но ребенок, развиваясь в цивилизованном обществе, эту дистанцию преодолевает. Ну, а дикарь? Какой-нибудь абориген Новой Зеландии, живущий на уровне каменного века, — ведь есть там такие племена? Ребенка из этого племени можно взять и обучить чему угодно наравне с маленьким жителем любой европейской столицы. Но взрослого уже мало чему обучишь, его психика сложилась вне цивилизации, и многие возможности необратимо потеряны. Так что же, они не мыслят, что ли? Мыслят не так, как мы с вами, — это да. А вообще? Но насчет людей мы никогда не усомнимся в принципе, что они мыслят, хотя бы из спеси. А животные? Разве можно утверждать наверняка, что их нельзя поднять на более высокую ступень развития? Считается, что нельзя; но действительно нельзя или мы просто пока не умеем? Не подозреваем, что это возможно, и не пробуем потому искать? А что, если пути к этому существуют, но давно забыты, затоптаны перекрестными маршрутами? Думаете, так не бывает? Ого, еще как бывает! Мало разве в истории науки таких заброшенных путей — то ли по нехватке сил, то ли из-за чьего-то авторитетного заблуждения, которое надолго перекрыло путь к истине? А путь-то иной раз до того очевиден и прост, что люди, потом вернувшись к нему, диву даются: ну как же можно было этого не видеть! И этот забытый путь — умение общаться с животными, — возможно, является нашей расплатой за высокую сложность. Мы ведь все время платим чем-то за повышающийся уровень технической цивилизации: слабеет зрение, слух, обоняние, чувство ориентировки. Вот подумайте: откуда взялись мифы, сказки, легенды об умных, говорящих животных? Откуда взялись тотемы, основанные на вере в животных-покровителей? Неужели вот так, без малейших оснований, взяли люди в разных концах планеты да напридумывали все это? Ведь уже не раз оказывалось, что у древних легенд и мифов существует прочная реальная подкладка. Генрих Шлиман поверил явно фантастической «Илиаде», где боги сражаются вместе с людьми, — и нашел древнюю легендарную Трою! А миф о певце Арионе, которого спас дельфин, — разве он не подтверждается в наши дни? Так почему бы не думать, что говорящие коты и собаки в сказках, хотя бы и в наших, русских, тоже имеют свое реальное обоснование? Тогда Барс и Мурчик — не исключение, не чудо природы, а заново открытая возможность общаться с животными!

— Д-да… То есть вы думаете, в принципе каждое животное можно будет обучить… ну… общаться с людьми?

— В принципе да. Конечно, будут гении и тупицы, трудяги и лентяи, как и у людей. И можно будет путем селекции вывести и воспитать таких котов, собак, лошадей, которые будут так отличаться от обычных, как современный цивилизованный человек отличается от своего предка — обитателя пещер. А начинать это надо будет скорее всего с домашних и прирученных животных, потому что они живут в принципиально изменившихся условиях и, надо полагать, сами изменились. Мы пока умеем наблюдать лишь внешние изменения, а ведь психика тоже не могла не измениться в совершенно иной обстановке. То, что было наиболее рациональным для дикой кошки или дикой собаки, могло оказаться ненужным и даже вредным в домашней обстановке. Какие мутации тут имели больше шансов закрепиться? Те, которые обеспечивали максимальное взаимопонимание и взаимодействие с людьми; в том числе, возможно, и телепатические способности…

Все это мне показалось очень занятным и заманчивым, я поддакивал. Ну потом Иван Иванович мне начал втолковывать, что мой долг, мол, всячески пропагандировать свой опыт в первую очередь среди ученых, а поэтому я должен и к демонстрации посерьезнее подготовиться, и все записывать, что делаю за день, и статью написать об этом. Я опять все поддакивал и даже не из вежливости, а потому что поверил ему — так он убедительно и умно говорил. Но вообще-то я начал на часы поглядывать: Володя хотел позвонить насчет этой же самой демонстрации, да и ребята из школы скоро вернутся.

Поэтому я ушел к себе и поговорил с Барсом, который очень расстроился, что от меня опять пахнет чужими котами и собаками. Потом зашел проведать Мурчика. Он уже проснулся, поел рыбы, но состояние у него было по-прежнему тревожное и грустное, и я начал внушать ему, чтобы он успокоился. Мурчик успокоился, и я решил с ним хоть немножко поработать.

Это был действительно гениальный кот! Он на лету схватывал мои команды, выполнял самые сложные задания без запинки, легко и грациозно. И, как я чувствовал, с удовольствием! А вдобавок проявлял инициативу: послал я его на подоконник, чтобы он там взял в зубы карандаш и принес мне, так Мурчик, спрыгнув с подоконника, подошел ко мне с этим карандашом в зубах, на задних лапах. Вообще он довольно уверенно ходил на задних лапах, и, видимо, ему это было не так уж трудно. И говорил свободнее, чем Барс, и больше слов мог произнести, даже целую фразу сказал, довольно четко. Я был так увлечен этим необыкновенным котом, что не заметил, как вошла Ксения Павловна. И только когда она взвизгнула: «Ой, батюшки светы!», я вскочил и покраснел до ушей. Кот тоже разволновался. Но мы-то что, а Ксения Павловна за сердце схватилась. Еще бы! Представьте картину: громадный черный кот расхаживает по комнате на задних лапах, а в передних держит карандаш и листок из моей записной книжки и, словно что-то обдумывая, басом говорит: «Мало мяса мама мне дала!» Фантасмагория в духе Булгакова! Но, между прочим, Барс потом тоже обучился эту фразу произносить, хоть и менее четко. И на задних лапах он ходит, только ему почему-то труднее держаться, чем Мурчику.

Отпоил я Ксению Павловну водой и валерьянкой, она отсиделась немножко — и как начнет хохотать! Я сначала испугался, — вижу, у нее слезы на глазах, думал: истерика с перепугу началась. Но ничего подобного: до нее лишь теперь дошло, что именно сказал кот.

— «Мало мяса мне мама дала!» Надо же! Ой, батюшки, не могу, уморил ты меня, Игорь, с этим котом! В цирке вам выступать, народ валом валить будет!

— Вот видите, какой кот замечательный, а Пестряковы хотят его истребить! назидательно сказал я.

Ксения Павловна утерла слезы фартуком и уже серьезно ответила:

— Ну, на бабку-то я теперь нисколечки не удивляюсь: если в черта верить, такого кота до смерти испугаться можно! Да если даже и не верить. Это у меня такой характер веселый да отходчивый, а к иной бабе пришлось бы тебе неотложку вызывать.

— Он там, у них, не разговаривал, это я его только сейчас обучил, — сказал я. — Но вы-то его согласны у себя оставить? Не побоитесь? Хотя бы на время?

— Как мой Николай Семеныч еще скажет… — уклончиво проговорила Ксения Павловна, искоса поглядывая то на меня, то на кота, смирно сидевшего на диване.

И тут Мурчик еще раз показал, что он — гений. Он сам, без внушения, встал на задние лапы и прошелся перед Ксенией Павловной, помахивая листком из записной книжки и лихо поворачиваясь. Ксения Павловна обмерла от восторга.

— Это что ж такое делается, батюшки-матушки! Ну и кот, ну и кот!

Мурчик подошел к ней, положил лапы на колени и умильно сказал:

— Мам-ма!

Ксения Павловна ойкнула и покатилась со смеху.

Тут пришли мальчишки из школы. Герка кинулся к своему любимцу, и тот сразу ошеломил его заявлением, что мама мало мяса дала. Валерка, услыхав это, сел прямо на пол и так завопил от восторга, что мать дала ему подзатыльник. А Герка побледнел, глаза у него заблестели от слез, и он все смотрел на Мурчика, который ластился к нему изо всех сил.

— Он… он теперь говорить будет? — хрипло прошептал он наконец. — Все, все будет говорить?

Мне очень не хотелось его разочаровывать, но пришлось сказать, что нет, не все, а, наоборот, очень немного, но что мой Барс еще меньше умеет.

— Котенька мой!.. Мурчик!.. — шептал Герка, обнимая кота.

Сцена была трогательная, но посмотрел я на эту парочку, и что-то у меня сердце екнуло. Конечно, я тревожился, что с ними будет — и с Геркой, и с Мурчиком — в такой дурацки усложнившейся ситуации. Но сейчас, при дневном свете, мне очень не понравилось, как Герка выглядит. Я и вечером видел, что он хиленький и какой-то неустойчивый, и голос странный, и глаза слишком блестят. А сейчас понял, что мальчишка болен, и похоже, что туберкулезом. Недаром ведь я из семьи врачей. Родители считали, что у меня верный глаз и легкая рука и что зря я не стал врачом. Туберкулез сейчас у нас болезнь редкая, про нее сразу и не подумаешь, но неестественный, лихорадочный блеск глаз, пятна румянца на скулах при общей бледности, худоба — именно болезненная, а не от быстрого роста, как бывает у долговязых подростков, — это все смахивало на туберкулез.