Знак обратной стороны - Татьяна Нартова

– Ничего. Просто… я бы тоже посидела, – повисла пауза. Художник смотрел куда-то в район моего правого плеча, я снова уставилась на его руку, желая, и одновременно боясь, увидеть татуировку. – Ладно, до свидания.

Он ничего не ответил. Когда я выходила, Роман по-прежнему стоял, будто опять провалился в свое собственное измерение.

Дорога

Символ правой руки. Общий знак, действующий для связки других пиктограмм. Обычно пишется серыми, темно-коричневыми или черными красками. Написанный светлыми тонами означает – «очищение от лишнего», «основной смысл».

Видение второе

Кисти были погружены в растворитель. В тот же миг прозрачная жидкость окрасилась грязно-пурпурным.

Он устал. Он смертельно устал притворяться тем, кем не является. Вечной звездой тусовок, загадочным парнем, «размышляющем в своих работах о человеческой глупости и нелепости бытия», как написал один журнальчик. Но более всего он устал так жить: наполовину здесь, наполовину – где-то там, в вечном «никогда». Лучше бы, как в песне сплинов, пил-курил. Жителям Южных Курил, один черт, все равно, но ему, возможно, стало бы хоть немного легче. Однако алкоголь, как и другие наркотические вещества, только усиливали их – «приступы», как называла видения художника его любимый врач. Сам же Роман называл свое состояние не иначе, как «провал». Куда и как он проваливается, до конца было не понятно. Но одно мужчина знал четко – он смертельно устал.

Плотная ткань накрыла очередную незаконченную работу. Еще одну из тех, которую Сандерс никогда никому не покажет. Одну из тех, что захламляют его чердак. Иногда он поднимается туда, ходит между полотнами без рам, глядя то на одно, то на другое. Вглядывается в фигурки на пейзажах, в размытые, будто дождевой водой, портреты. Роман никогда не видит их лиц, поэтому выдумывает, какими они могли быть. Какими они являются. Обычно мужчина проходит от люка, до чердачного окошка на другой стороне, двигаясь обратно во времени.

Первые работы больше напоминают простые наброски: не предметы, только их обозначение. Яркие пятна, выхваченные лучом потустороннего света. Одно лишь впечатление, которое он писал с колотящимся сердцем и разламывающейся от боли головой. Не чета сегодняшней его работе – с тщательно выписанными деталями, вымеренной перспективой и продуманной композицией. Уже не впечатление, а холодное документирование, как полицейский протокол с места преступления.

Мужчина сотни раз задавал себе один и тот же вопрос: зачем? Для чего и почему он каждый раз становиться перед мольбертом и начинает свой ритуал? Полотно безразлично к тому, что на нем изобразят. Краскам тоже не важно, для чего их используют.

Быть заточенным в собственном разуме, безграничном и беспредельном, но все же тесном, как клетка-переноска – мы все обречены на это с самого рождения. Но Романа ждал исход намного хуже: тысячекратно повторенный отрезок чужой жизни. Раньше он боялся, неимоверно боялся затеряться там, а потому, едва приступ заканчивался, хватался за карандаш. Спасительный круг, мостик между реальностью и обратной ее стороной – вот чем служили сначала наброски в альбоме, а потом полноценные картины. Он глушил боль не спиртом или кокаином – стремительными мазками, похожими на уколы рапиры. И она превращалась, преобразовывалась в смутные образы на плоскости, высвобождалась, уходила.

Теперь мужчина стал контролировать ее намного лучше, не позволяя захлестнуть себя с головой, растворить в себе, подобно кислоте. Таблетки, прописанные его любимым врачом, также служили тому неплохим подспорьем. Но чем ближе подходила осень, тем слабее становилось сопротивление Романа, пока листва на деревьях полностью не осыпалась. И тогда он бросался в свою мастерскую и как очумелый, рисовал, рисовал, рисовал, в то время как удары следовали один за другим, а голова становилась похожа на треснутый колокол.

Перед глазами все плыло. В комнатке недоставало света, а воздух был пропитан запахом керосина. Роман отворил створку одного из высоких окон. Обещали новую волну похолодания, и пока погода следовала прогнозу. Низкие облака нависли над городом, делая раннее утро похожим на поздний вечер. Ворвавшийся в мастерскую ветер принес некоторое облегчение, унося с собой остатки сна. Роман потер, уже начавшие зарастать щетиной щеки, попытался сообразить, сколько он уже не выходил из дома. День? Два? Неделю? В телефоне светилась ничего не говорящая дата «7 октября, суббота». Выходной, значит. Для него давно не существовало никаких выходных. Только рабочие и такие дни, как этот – утопленные в оранжево-желтой мути, воняющие потом и собственной немощностью.

Внизу на дисплее отразилось количество оставленных сообщений. Знакомые Романа частенько злились, когда тот не отвечал на их звонки, а потом и вовсе бросили бесполезное дело, кидая короткое: «Перезвони, как будешь свободен». Мужчина несколько раз моргнул. Глаза болели от бессонницы, правую руку сводило от напряжения. В зеркало, он полагал, лучше и вовсе не смотреться. Бродяжки с улицы и то выглядели лучше. Короткие штаны и черная футболка перепачканы краской, засаленные волосы стоят дыбом, а по телу то и дело проходит короткая судорога: то ли остаточное от приступа, то ли – признак истощения.

Надо бы поесть. Впихнуть в себя что-то кроме выдохшейся газировки. Что-то, что не проскочит через желудок сразу в кишки, а осядет в нем хотя бы на час-другой. И помыться, и поспать. Но для начала просто опуститься на пол. Ноги гудели от напряжения, и художник испугался, что просто свалиться кулем.

Сообщения. Надо просмотреть, вдруг среди них найдется важное. Владелец галереи благодарил за удачную выставку. Роман пролистнул ниже. Несколько смс от различных магазинов с обещанием скидок. Удалять пока не стал, жизнь – штука непредсказуемая, вдруг пригодятся? Из почти двадцати сообщений в итоге осталось всего около полудюжины. Одно из них мужчина прочитал несколько раз.

«Снова изменяю вам с тем очаровательным австрияком. На сей раз, он не столь сух. Думаю, я начинаю находить в штруделях определенную прелесть. И, кажется, из-за вас навсегда потеряна моя дружба с Надей».

Текст пришел два дня назад. И больше – ни строчки.

Он надеялся, что Виктория не приняла его молчание за попытку отшить ее. Что, как и другие его знакомые, убедила себя в том, что Лех Сандерс очень странный тип, который просто ненавидит писать эсемески. Но стоящая справа картина кричала об обратном.

Ярко-красные сполохи пламени смешивались на ней с черными клубами дыма, поглощая одно за другим, все предметы в небольшой спаленке. Роман до сих пор чувствовал запах жженого пластика и жар, исходящий от пылающих стен.

Первый раз он увидел пустую комнату с включенной лампой, стоя посреди небольшой кафешки. Это