Кондор улетает - Шерли Грау

— Вы совершенно правы, кузен Эндрю.

Подобрав платье, она шагнула в бассейн. Вода доходила ей до колен. С ее руки ниспадали складки розового шелка. Она бродила по воде взад и вперед, расшвыривая брызги в темноту.

Эндрю сидел на бронзовых коленях и ждал.

Ей надоело это развлечение, и, хлюпая промокшими туфлями, она подошла к Эндрю. Теперь, когда он сидел, они были одного роста. Его лицо казалось неясным пятном, и она его не узнала. Это, может быть, кто-то другой, подумала она. Любой другой мужчина.

— Вода очень приятная, — сказала она. Она не видела, как его руки потянулись к ее плечам, но мир вдруг закрутился, верхушки деревьев качнулись слева направо и справа налево. — Я совсем пьяная.

— Да. — Он крепко держал ее за плечи. — Ты сама не понимаешь, что делаешь.

— Нет, понимаю. Да! — Она хихикнула, и деревья снова закачались. — Как сказала Анна. Да. — И она подставила ему губы.

Странно, подумала она, мой первый поцелуй с мальчиком давным-давно был мокрым, липким, холодным и мне не понравился. И этот не нравится. Лучше бы он целовал мне грудь, а не губы.

Она отвела назад плечи, выставляя грудь. Вдруг поможет? Он заметил ее движение и стал целовать ее в шею.

Вот и все. Это и еще что-то: ожог, легкая судорога. Макушки деревьев заплясали, и она подмигнула им.

— Черт возьми! — воскликнул он. — Почему ты меня не предупредила?

— О чем?

Деревья замерли. Жаль.

— Да сиденье же, черт побери, сиденье!

Она покосилась на сиденье, потом потерла его краем платья.

— Да, заметно. Я не знала, Эндрю, что крови будет так много. Я думала, что это только символическая капля. А потом простыню вывешивают на балконе — и вся улица ликует. В Сицилии.

— Как, черт побери, я объясню Бернадетте, откуда это?

— А ты выкинь сиденье и скажи, что потерял.

— Очень остроумно, — сказал он.

Она видела его совершенно ясно — наверное, глаза уже привыкли к темноте. Он выглядел ужасно: темные круги и мешки под сощуренными веками.

— Послушай, — сказала она, — а как насчет меня? Мне ведь надо пробраться к себе так, чтобы меня никто не увидел, а это в нашем доме совсем не просто.

— Скажи, что тебя лягнула лошадь. В Сицилии.

Она привстала и щелкнула его по кончику носа. Он отпрянул, точно от пощечины, ударился локтем о дверцу и скорчился от боли.

— Собаки тоже не любят, когда их бьют по носу. — Она осторожно перелезла с заднего сиденья на переднее.

— Аккуратней. — Он все еще держался за ушибленный локоть. — Ради бога аккуратней.

— Я и так уж стараюсь. Поехали.

Он вел машину молча и на большой скорости.

— У меня идея, — сказала она, когда машина остановилась у ее дома. — Только что пришла мне в голову.

— Избавь меня от своих идей.

— Облей сиденье бензином и подожги. Никаких улик.

— И никакой машины.

Он перегнулся через нее и открыл дверцу. Она вылезла, чинно придерживая платье, скрипя мокрыми туфлями. Эндрю сразу уехал.

— Ну, веселись! — сказала она вслед удалявшимся красным фонарикам.

Черный ход был заперт. Она хотела было позвонить, но передумала. Ничего, как-нибудь обойдемся.

В столб веранды был ввинчен большой крюк, который когда-то поддерживал маркизы. Если стать на него ногой и ухватиться за край водосточного желоба, то можно вскарабкаться на крышу. Пройти по скату, спуститься на трельяж, поднять оконную раму с металлической сеткой, юркнуть в комнату — и она дома.

Ей мешало платье, и она, закатав юбку, подсунула ее под пояс. Этот толстый валик мешал дышать. Не скули, малыш, приказала она себе.

На крышу влезть было просто. Внизу она увидела; аккуратный задний дворик — ухоженные клумбы, цветные пятна (то ли розы, то ли еще что-то) и высокие темные веера шелковиц у забора. Дальше чернели слепые окна соседнего дома — все шторы опущены.

Маргарет медленно выпрямилась. Еще одно усилие, старушка! Она вставила ногу в квадрат трельяжа, хихикнув оттого, что мокрая туфля тихо чавкнула. Перенесла вес на эту ногу, продвинулась вперед, вытянулась по стене и подняла раму. Ее туфля соскользнула с перекладины. Она услышала это, прежде чем почувствовала, что теряет равновесие. Стремительно вскинув левую руку, она уцепилась за подоконник, но так сильно ударилась, что от боли чуть было не сорвалась. Она отчаянно дернулась, чтобы всползти на подоконник. Если я остановлюсь, то у меня не хватит сил повторить все снова. Ну! Ее грудь лежала на подоконнике. Если бы не валик платья на животе, было бы куда легче. Просто гора какая-то! Черт бы побрал Анну и ее платье до пят!

Она повернулась на бок, проехав ребрами по подоконнику, скользнула наискось и перекатилась в комнату.

В пересохшем горле першило. Она сидела на ковре, поджав ноги, и хрипло дышала. Я щенок с длинной рыжей шерсткой и блестящим черным носом.

У нее было странное ощущение за глазами — череп точно стянуло проволокой. Она уткнулась в колени. Бесформенно осела. Как марионетка, у которой перепутались нитки.

Она сбросила платье (пальцы словно распухли и не гнулись) и, надев халат, зашлепала по коридору в кухню. Везде горел свет, но никого не было видно. Она достала бутылочку кока-колы и стала пить, стоя у открытого холодильника. Единственное прохладное место в летнюю ночь. Внизу как будто были гости. Ее отец любил бильярд, и в зале, занимавшем весь нижний этаж, стояло три бильярдных стола, подставки со множеством киев и полки с шарами. Самая приятная комната в доме, подумала она. Кожаные кресла и легкий запах деревянных панелей. Кто это? Свадьба еще продолжается? Ее босые подошвы ощущали ритмическое подрагивание: играла музыка. Она достала вторую бутылочку кока-колы. Ну и пусть!

Снизу донесся приглушенный крик. Раздался звон бьющегося стекла и новые крики. Дерутся. Ничего не скажешь, подумала Маргарет, уж если отец устраивает праздник, так со всеми онерами.

В коридоре на столе стояла высокая медная ваза с огромным букетом белых цветов. Маргарет подумала: я выйду замуж без всяких цветов. И в моем доме не будет ни одного срезанного цветка. Только в горшках, медленно задыхающиеся.

От нее тоже словно пахло гниловатой сыростью. Ну конечно. Она же разгуливала по воде… среди ряски, пиявок и бог знает чего еще.

Она вытянула руку и стала ее рассматривать. Темные волосики словно извиваются. Это их микробы шевелят. Скоро они позеленеют, станут тускло-зелеными, как бронзовые дамы у фонтана. А каково сидеть год за годом и смотреть, как у тебя перед глазами проходят поколения детей? Ешь маленьких чудовищ, давай их на завтрак, пусть-ка хоть один явится сюда после полуночи, и уж мы его не упустим. Сожри ребенка, сбрось бронзовое проклятье, и будешь свободной, свободной, свободной…

Она сунула за ухо пион и пошла принять душ. Напевая снова и снова: «Прощай же, ряска, прощайте, твари, прощайте, прощайте…» — она пыталась петь на мотив «Спокойной ночи, Айрин», но все время сбивалась.

Она легла. И начала думать об Анне в длинном белом платье и воздушной фате, замужней женщине в безупречно устроенном домике. О бронзовых дамах с голой грудью и целомудренно задрапированными ногами. О лунах, которые прыгали по небу, о деревьях, которые гнулись и раскачивались.

И этот запах духов, похожих на пачули, которыми душатся ее тетки. От кого так пахло? От кузена Эндрю. Да, конечно.

Она расслабилась, и пальцы непроизвольно задергались, а бедро свело.

Она хмуро вглядывалась в темноту. Она ждала от этого так много и не получила ничего. Может быть, это кара за грех. Может быть, Анне с ее первым мужчиной было лучше?

Разочарование ползло по ней, как отвратительная гусеница, оставляя за собой мерзкий слизистый след…

Из ее глаз закапали горячие слезы, причиняя боль, обжигая щеки.

Она снова стала самой собой только на следующий день к вечеру.

— Хочешь послушать новости? — сказал ей отец. — Повеселились они хорошо. Филип Уилсон на обратном пути свалился вместе с машиной в протоку Сент-Джон — на тридцать футов промазал мимо моста. Салли Митчел устроила мужу сцену и тут же ночью ушла от него, а он позвонил Тэсс-Кристиие, и она уже через полчаса переселилась к нему. У Эндрю Стефано загорелась машина. Сын Роберта Лемуана отправился к Норме и, вместо того чтобы идти прямо к девицам, ввязался в баре в драку, и ему чуть напрочь не откусили ухо. Тесть Тутси сказал, что у него сердечный припадок, и не соврал. И еще что-то, только я не помню.

Маргарет услышала только одно.

— Что случилось с кузеном Эндрю?

— Наверное, уронил сигарету. Молочник увидел, что заднее сиденье все охвачено огнем.

Маргарет захихикала. Она подтянула колени, опустила на них голову и хихикала. Как смешно, смешно, смешно!

— Чему ты смеешься?

— Он такой чопорный дурак и так трясся над своей машиной.