Блюз чёрной собаки - Дмитрий Скирюк

— …Я сто раз тебе говорил, чтоб ты не мешал кашу рукой, — бубнил писатель, перегнувшись через край ванны, — ложка же есть, а ты мешаешь и мешаешь… А, проснулись! — обернулся он, заслышав шаги. На нём был прожжённый растянутый свитер, камуфляжные брюки, зелёный клеёнчатый фартук и резиновые перчатки. Выглядело всё это просто кошмарно, для полноты картины не хватало только бутыли с дымящейся кислотой и свежего трупа в ванне. — Идите завтракайте, чайник горячий. Это в фотолаборатории — прямо по коридору, мимо туалета, потом налево.

— Я знаю, — прервала его Танука и обернулась ко мне. — Пошли, Жан.

Вслед нам продолжали нестись приглушенные голоса:

— Это что у тебя за болячки на руках?

— Где? Это? От воды, наверное.

— Ну да, еще чего. От воды… авитаминоз, небось.

— Откуда авитаминоз-то?! — обалдело спрашивал Кэп.

— Не то ты ешь. Соуса много лопаешь, вот что!

— Ха! Думаешь, я соус есть перестану?

— А если не перестанешь, то болячки у тебя еще и на ногах пойдут… а потом на носу, на веках… изнутри. И в ушах. Средних! Под молоточком…

Кухня оказалась маленькой, тесной и сумрачной; окно в ней было забито огромным фанерным щитом. В углу стоял верстак, на котором примостились электроплитка и два станка — сверлильный и шлифовальный, а на стене, углами налезая друг на друга, висели православный календарь за прошлый год, выгоревший постер с Мадонной, самоклейка с рекламой батончиков «Tulpa» и старый, позеленевший профориентационный плакат с бравым комсомольцем-токарем в защитных очках и сопроводительной подписью понизу. Я тоже нацепил очки и подошёл поближе.

«Профессия зуборезчика, — прочёл я, — является одной из самых распространённых. Сложное оборудование: зубострогальные, зубодолбёжные, зубофрезерные станки, и инструмент под стать им: зубострогальные резцы, долбяки, червячные и дисковые фрезы требуют от рабочего хороших знаний всех тонкостей процесса образования поверхности зуба. Управлять умной машиной всегда интересно, особенно если это одношпиндельный или многошпиндельный автомат. Уверенность придёт к вам, когда вы постигнете секреты мастерства опытных зуборезчиков, а со временем придёт и опыт, чувство гордости, что вам доверили работать на этой технике!»

Всё это сильно походило на бред. Я содрогнулся, снял и протёр окуляры, водрузил их обратно и только после рискнул дочитать до конца.

«…Интересно наблюдать, как ловкие руки сборщика дают жизнь новому детищу, например мотопиле. И вот она медленно, почти торжественно плывёт по цеховому конвейеру, чтобы стать надёжным помощником лесорубу!»

Из магнитолы звучало что-то стеклянистое и хрупкое, я прислушался и опознал какой-то микс «The Cure». Не самый плохой фон для начала дня, если вдуматься.

От вчерашнего пиршества остались только хлеб и помидоры, зато в большом количестве. Правды ради надо сказать, на плите нашлась громадная кастрюля гречки, но отведать её после перебранки Севрюка и длинноволосого Кэпа мы не рискнули. Памятуя вчерашний случай в «Кристалле», я не решился и на хороший завтрак, ограничившись парой ломтиков хлеба и несладким кофе. Бутылки, банки, прочий мусор исчезли как по волшебству, даже в мешке у двери я их не заметил — парни знали толк в конспирации.

Лицо Тануки странно изменилось, словно отекло. Выглядела она неважно, ела так, будто не ощущала вкуса, и сосредоточенно думала о своём. Я тоже чувствовал себя хреново — ногти у меня отросли, волосы свалялись, кожа зудела; я ещё кое-как справился с первой проблемой при помощи препаровальных ножниц, но мыться было уже некогда. Я сидел и тоже размышлял.

Ночное бдение над вырезками и журналами странным образом наложилось на известие о происшествии с Ситниковым. Связи между ними вроде не было, но думать отдельно о том и об этом я почему-то не мог — только вместе. В сущности, ребята и в самом деле были связаны, хотя принадлежали к разным поколениям и разным тусовкам. Каждый занимался своим делом, но это дело имело отношение к музыке — к гитаре. Игнат играл, Сито учил играть других. В чём разница? Мне вспомнился рассказ Вадима, как он бросил музыкальную школу. «Музыкант — это не тот, кто умеет играть, а тот, у кого музыка звучит в голове», — сказал он. Прав, ох прав дотошный Севрюк… Не зря, должно быть, мне сегодня снился Ситников, который собирался терзать свой альт пустым смычком. Никогда не верил в сны, а если бы и верил, вряд ли сумел бы разгадать, что за послание они несут, на что намекают. «Смогли бы вы сыграть на одной струне?» — спросили однажды у Николо Паганини. По легенде, он ответил: «Играть можно и без струн!» Да, в те времена место электрогитары явно занимала скрипка. Скрипачи-виртуозы собирали полные залы, того же Паганини вполне можно считать первой рок-звездой. «Бранденбургские концерты» Баха и «Капризы» Паганини по сей день — лучшие учебники любого рок-гитариста; Ричи Блэкмор слушает только старинную скрипичную музыку. Ходили слухи, что Паганини тоже заключил сделку с дьяволом. Да и альт — странный инструмент, посредник между скрипкой и виолончелью. Ведь не просто так Владимир Орлов сделал своего демона Данилова альтистом. Данилов, Данилов… Анаграмма, если подумать, совершенно прозрачная: «ДАНиЛОВ» = «ВО-ЛАНД и…»

Воланд и что? Воланд и альт?

Иначе говоря — дьявол и музыка?

Я не поленился, сходил в библиотечную комнату, нашёл толковый словарь и прочёл: «Альт — (итал. alto, букв. — высокий), партия в хоре, исполняемая низкими детскими или женскими голосами. Звучит и котируется выше тенора».

Так выше или ниже? Жаль, что я не музыкант…

А может, прав профессор Толкин, который считал, что в начале творения было вовсе не Слово, а Музыка — Айнулиндалэ? В конце концов, музыка, в отличие от слов, не требует перевода.

Кофе был дурной — дешёвый поддельный «Pele» из красной жестянки. Прихлёбывая мерзкую горячую жижу и глядя на плакат с молодым зуборезчиком, я внезапно вспомнил, кем был тот друг из сна, что превратился в Ситникова. Его звали Виктор. В свои тридцать он был очень талантливым, подающим большие надежды учёным. У него был острый ум, он парадоксально мыслил и много работал, был на хорошем счету в университете, преподавал, имел загранкомандировки, публикации. У него были все шансы к сорока годам стать знаменитостью с мировым именем. Но всё оборвалось, когда он начал пить. Что стало причиной — неудачи на работе, безденежье, бытовые неурядицы, — теперь уже никто не скажет. Сейчас я склонен думать, что здесь замешано то самое «откровение», о котором говорил Ситников, когда «понимаешь, что во всём нет смысла, и хуже того — не будет». Врачи называют это кризисом среднего возраста.