Воспоминания "Встречи на грешной земле" - Самуил Алёшин

Пошел. Оказалось, ошибка. Просто секретарша разослала приглашения по списку, где забыли вычеркнуть Акимова. Он явился — и у всех прочих членов комитета, как у чеховских чиновников, чуть от испуга сами собой не развязались галстуки. Тяжко было смотреть, как эти члены делали вид, что смотрят куда-то вбок, вдаль, вверх, куда угодно, только не на него. Благо, Акимов небольшого росточка, и глядеть поверх него было нетрудно. Улучив минуту, Акимов, ко всеобщему облегчению, смылся.

Так продолжалось до 1950 года, когда я закончил пьесу «Директор». Показал ее Акимову. Он сказал:

Знаете что? На днях Охлопков мне заявил: «Коля, если у тебя будет пьеса на современную советскую тему, я дам тебе ее поставить и оформить». Что, если я предложу ему вашу пьесу?

Да, ради Бога! — воскликнул я. — Счастлив буду оказаться полезным.

Акимов отдал пьесу Охлопкову и тогдашнему директору театра имени Маяковского Маркичеву. Она показалась им подходящей. Прочли на труппе. Некоторые покривились: автор какой-то неизвестный инженер. Но актеры увидали там для себя роли, и пьесу приняли к постановке. Охлопков понял — он ничем не рискует. Провалится Акимов — искать объяснений не надо: автор новичок, а для Акимова «современный производственный материал» (так тогда говорили о пьесах) чужд. Попытка же Охлопкова помочь подняться опальному режиссеру — благородна. Если же что-то получится, Охлопкову опять плюс, даже пусть на особо положительный резонанс рассчитывать не приходится.

Пригласили меня в театр заключать договор. Но я хоть и профан в театральных делах, однако кой-какой деловой опыт, хоть и технический, все же имел. Сразу увидел, что договор — липа, ибо связывал только автора, не театр. И отказался его подписать.

Почему? — удивились Охлопков и Маркичев.

— Тут нет главного: срока выпуска спектакля.

Вы не театральный человек, не знаете нашей специфики. (Ох уж эта специфика! Сколько ссылок на нее, прикрывающих обычный бедлам, пришлось с тех пор выслушать.) Ведь мы не хозяева в своих сроках и планах. Управление театров всегда может все изменить.

Вот именно поэтому, — ответил я.

— Но тогда вы окажетесь свободным передать пьесу в другой театр?

— А зачем мне это делать, если вы действительно будете над ней работать? Зачем думать о разводе, раз мы собираемся пожениться?

Но, подписав договор, вы получите аванс, — пошли они с главного козыря.

— А зачем мне ваш аванс? Аванс, как сказано у Чехова, заедает будущее. Живу же я без вашего аванса. Доживу и до премьеры. А уж тогда получу все сполна.

Такая позиция была, очевидно, для них неожиданной. Возможно, поэтому Акимов смог сразу же, без обычных проволочек, приступить к работе.

Так или иначе, но премьера состоялась. Однако непременный банкет артистам я мог сделать лишь к сотому спектаклю — денег не было. Еле-еле наскреб на угощение рабочим сцены. («Иначе зашьют занавес», — сказал Акимов.) Был успех, и пьеса широко пошла по стране. А вскоре Акимова вызвали в Ленинград. Ему предложили возглавить Новый театр, который к тому времени погибал и держался лишь на том, что имел огромный буфетный зал, куда можно было попасть, только купив билет на спектакль. Публика, в большинстве, дальше этого буфета и не ходила — спектакли шли при почти пустом зрительном зале.

Так вот, Акимову милостиво разрешили вытаскивать этот театр из прорыва. И еще поставили при этом условие: «Только без формализма и без баб». (Подлинные слова тамошнего горкомовского руководства.) Что до формализма, то Акимов обещал, что его на дух не будет. А по части баб — тут Акимов выразил полное недоумение: дескать, даже не понимаю, о чем разговор.

Итак, Акимов уехал в Ленинград, но дружба наша не прервалась. Я стал часто наезжать туда, он приезжал в Москву и в 1956 году оформил спектакль по моей пьесе «Одна» в театре Вахтангова, в постановке Ремизовой.

Спектакль имел такой шумный резонанс, что пьесу стали играть еще театров двести по стране и за рубежом. Это сразу же насторожило Инстанции, и они обрушили на меня ворох нелепых претензий. Требовали изменений в тексте, на что я не шел, отбивался как мог, а в результате слег в больницу с резким падением гемоглобина.

О совете Акимова, как вести себя с Инстанциями, я вкратце уже писал, но тут с удовольствием повторю в более развернутом и точном изложении.

— Так не годится, — сказал Акимов. — Этак вы быстро загнетесь. Зачем возражать? Наоборот. Надо их слушать с наслаждением. Вы думайте при этом: «Где еще я этакое идиотство услышу? Не забыть бы записать. Пригодится». А выслушав, искренно поблагодарить. Есть за что. Они же почувствуют вашу искренность и станут меньше на вас бросаться. Даже могут забыть, что требовали. А если вы будете таращить на них глаза и возражать, их злость начнет расти, а ваш гемоглобин падать.

Эти слова Акимова я потом часто повторял молодым драматургам, и, надеюсь, они пошли им впрок. Во всяком случае, мне они сберегли здоровье при многих сходных обстоятельствах. Кажется, они вообще имеют универсальное значение. Вот только продлили ли они жизнь самому Акимову — не знаю.

Акимову удалось вытянуть Новый театр. Постановки уже упомянутого «Дела» да и другие спектакли привлекли в театр зрителей. Теперь уже трудно было достать туда билеты, и местное начальство даже в связи с этим решило присвоить театру имя Ленсовета.

Но к этому времени театр Комедии впал в полное ничтожество. Зрители покинули его начисто. Прежде обожаемый театр в Ленинграде и любимый в Москве, да и на любых гастролях, теперь проваливал спектакль за спектаклем. И вот те же артисты, которые боготворили Акимова «до» и предали «после», теперь пришли к нему на поклон, умоляя вернуться в театр. Местное начальство, которое изгнало Акимова оттуда, теперь присое-

динилось к желанию артистов. Акимов колебался. Этот театр был его детищем. Даже марка — афишный символ театра — была нарисована Николаем Павловичем. С 1935 года и до дня изгнания он многолетним трудом создавал театру великолепную репутацию. И вот теперь...

В 1956 году Акимов вернулся. Но, справедливости ради отмечу, что это был уже не тот Акимов. И дело не в возрасте. А в том, что такая ломка — назад, вперед — не проходит бесследно не только для проволоки, но и для человека. Даже для такого поразительно волевого и работоспособного, как Акимов.

И вот тут я считаю уместным сказать о практиковавшейся тогда, да, к сожалению, не оставляемой и поныне отвратительной манере бросаться из крайности в крайность, из хамства в холуйство и наоборот. Это лишает человека возможности жить и работать в меру своих сил. Мешает создать о нем правильное представление. А тогда еще был подлый обычай не только топтать, но и заставлять признаваться в справедливости этих действий. Что, почему-то считается, компенсирует обожание после смерти.