Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

class="p1">Я забралась внутрь через низко расположенное окно и, посмотрев вверх, увидела вместо отсутствующей крыши небо. Сегодняшняя ночь обещала быть ясной и холодной. Я нашла почти свободный от обломков угол, частично укрытый упавшей крышей, и забралась в темноту, свернувшись на полу, как бродячая собака. Я закрыла глаза. Сон приходил и уходил вместе с прерывистыми сновидениями. Я ела тосты и запивала их чаем в Ивовом Лесу. Мой отец нес меня на своих плечах. Я проснулась в слезах. Свернувшись ещё больше в полной темноте, я попыталась придумать план, который позволил бы мне вернуться домой. Пол подо мной был твердым. Моё плечо все ещё ныло. Живот болел, и не только от голода, но и от полученных ударов. Я коснулась уха; кровь запеклась в волосах вокруг. Вероятно, я выглядела так же устрашающе, как и тот нищий, которому я пыталась помочь в Дубах-на-Воде. Так что завтра я побуду нищенкой. Что угодно, чтобы достать еды. Я прижалась спиной к стене и свернулась поудобнее. Я спала прерывистым сном в течение всей ночи, которая не была бы такой холодной для того, кто не спал бы на свежем воздухе в одной только рваной одежде.

Когда взошло солнце, я увидела голубое небо со стремительно несущимися белыми облаками. Я окоченела, проголодалась, хотела пить и чувствовала себя одинокой. Свободной. Странный запах витал в воздухе, оттеняя городские запахи готовящейся на огне пищи, открытых стоков и конского помета.

Отлив, — прошептал мне Волк-Отец. — Так пахнет море, когда волны отступают.

Взобравшись на остатки каменной стены дома, я осмотрела окрестности.

Я находилась на невысоком холме в углублении долины. Ниже за переделами города я увидела реку. Позади меня дома, здания и дороги покрывали землю, словно короста рану. Дым поднимался из бесчисленных труб. Ближе к городу завитки коричневатой воды окружали множество кораблей, стоявших на якоре. Гавань. Я знала это слово, но, наконец, смогла увидеть, что оно означало. Это была вода, окруженная сушей так, словно земля хотела сомкнуть вокруг неё большой и указательный пальцы. А за ней было ещё больше воды, простирающейся до самого горизонта. Я так часто слышала о глубоком синем море, что было трудно осознать, что именно об этой воде, переливавшейся всеми оттенками зеленого, голубого, серебристого, серого и черного, пели менестрели. Менестрели также пели о притягательности моря, но я совсем не чувствовала этого. Оно казалось огромным, пустым и опасным. Я отвернулась от него. Вдалеке от города виднелись низкие насыпи желтоватых холмов.

— У них нет леса, — прошептала я.

А-а. Это многое может рассказать о калсидийцах, — ответил Волк-Отец. Моими глазами он осмотрел окружающую нас землю, покрытую домами и мощеными улицами, словно шрамами. — Тут совсем другой и крайне опасный вид дикой природы. Боюсь, что здесь тебе от меня будет мало толка. Будь осторожна, детёныш. Будь очень осторожна.

Калсида просыпалась. На территории всего города виднелись поврежденные участки, но в основном драконы сконцентрировали свою ярость на области вокруг разрушенного замка. Замка герцога, как сказал Керф. В памяти что-то шевельнулось. Я слышала об этом разрушении в разговоре отца и матери. Драконы Кельсингры прилетели в Калсиду и атаковали город. Старый герцог был повержен, и герцогиней Калсиды стала его дочь. Никто уже и не помнил времена, когда Калсидой правила женщина. Мой отец говорил: «Сомневаюсь, что в Калсиде установится мир, но, по крайней мере, они будут так заняты гражданскими войнами, что не станут сильно нас беспокоить».

Но я не видела никаких гражданских войн. Ярко одетые люди передвигались по мирным улочкам. Телеги, запряженные ослами или необыкновенно крупными козлами, начали заполнять улицы, и люди в свободных развевающихся рубашках и черных штанах двигались среди них. Я видела рыбу, сверкавшую серебром из пришвартованных лодок, и корабль, отбуксированный на глубину, где его паруса развевались, подобно крыльям птицы, прежде чем в тишине двинуться прочь. Я видела два рынка: один расположился рядом с доками, а другой — на широкой улице. На последнем были яркие навесы над киосками, а рынок у причала выглядел более серым и бедным. До меня доносились запахи свежеиспеченного хлеба и копченого мяса, совсем слабые, но мой рот наполнился слюной.

Я взвесила свой план изображать немую нищенку и выпрашивать еду и монеты. И подумала, что моя порванная туника, гамаши и меховые ботинки наверняка немедленно выдадут во мне иностранку среди всей этой яркой струящейся одежды.

У меня не было выбора. Можно было прятаться среди руин и голодать либо попытать счастья на улицах.

Я почистилась. Я решила стать нищенкой, но не одной из тех, которые были отвратительно грязными. Оставалось надеяться, что со своими светлыми волосами и голубыми глазами я буду похожа на калсидийку и смогу изобразить немоту. Я потрогала лицо и поморщилась, задев синяки и едва зажившие порезы. Возможно, жалость окружающих поможет мне. Но я не могла полагаться на одну только жалость.

Я сняла меховые ботинки. Этот весенний день уже сейчас был слишком теплым для них. Я вытерла и расправила их как смогла. Потом сняла обрывки чулок и посмотрела на свои бледные съежившиеся ступни. Я не могла вспомнить, когда в последний раз ходила босиком. Придется привыкнуть к этому. Я прижала ботинки к груди и пошла в сторону рынка.

Там, где продаются вещи, есть люди, которые их покупают. К тому времени, когда я пришла на рынок, мои ноги уже были грязными и поцарапанными о камни, но голод перевешивал боль. Мне было трудно идти мимо прилавков, торгующих ранними фруктами, свежеиспеченным хлебом и мясом. Я не обращала внимания на странные взгляды людей в мою сторону и старалась выглядеть спокойной и расслабленной, чтобы не казаться чужой в этом городе.

Я нашла прилавки, на которых продавали ткань и швейные изделия, а затем тележки, торгующие одеждой и ветошью. Я молча предложила свои ботинки нескольким прилавкам, прежде чем кто-то проявил к ним интерес. Женщина, которая взяла их у меня, вертела их снова и снова. Она хмурилась, ворчала на меня, снова смотрела на них, а затем протянула мне шесть медных монет. У меня не было никакой возможности торговаться. Хорошее или плохое, это было единственное сделанное мне предложение, так что я взяла монеты, поклонилась ей и отступила от её прилавка. Я попыталась раствориться в толпе прохожих, но чувствовала, как её глаза следили за мной.

Я молча протянула две монеты у прилавка булочника. Продавец задал мне вопрос, и я показала на закрытый рот. Молодой человек посмотрел на монеты, потом на меня, поджал губы и отвернулся