Дживс и Вустер (сборник) - Пэлем Грэнвилл Вудхауз

— Зачем, черт возьми, он сжег коттедж?

— Понять психологию такого субъекта, как Бринкли, невозможно, и пытаться не стоит. Это про них сказано: «Движутся таинственно и чудеса творят» [129]. Сжег — и все.

— А ты уверен, что это он спалил, а не ты?

— Опомнись, дружище!

— Кретинский, тупоголовый идиотизм, как раз в твоем духе, — заметил Чаффи, и я с тревогой услышал в его голосе явственные отзвуки прежней злобы. — Что ты здесь делаешь? Кто тебя звал? Если ты думаешь, что после всего случившегося ты имеешь право разгуливать по парку…

— Да, да, конечно. Я все понимаю. Случилось досаднейшее недоразумение. Дружеские чувства побоку, ты обвиняешь Бертрама. Но…

— Да откуда ты сейчас-то появился? Я тебя нигде не видел.

— Из кустов, я там сидел.

— Сидел в кустах?!

Судя по тону, каким он произнес эти слова, я понял, что Чаффи, и всегда-то склонный выносить сплеча неправедный приговор старым друзьям, сейчас опять пришел к ошибочному заключению. Я слышал, как чиркнула в его руках спичка, он стал внимательно всматриваться в меня при ее свете. Спичка погасла, в темноте слышалось его тяжелое дыхание.

Я представлял себе, что сейчас творится в его душе. В ней наверняка происходит борьба. После вчерашнего рокового разрыва он, конечно, и знать меня не желает, но ведь мы друзья с детства, и, как ни крути, это накладывает на человека определенные обязательства. Можно прервать дружеские отношения с однокашником, проносилось в его мозгу, но нельзя бросить его на произвол судьбы, чтобы он бродил по округе в том состоянии, в котором, по его представлению, я находился.

— Ладно, зайди в дом, проспись, — устало сказал он. — Идти-то можешь?

— Могу, могу, — поспешно заверил я его. — Это совсем не то, что ты подумал. Вот, слушай.

И я с убедительной четкостью оттарабанил «Habeas Corpus Act» [130], а также «Карл украл у Клары кораллы, Клара украла у Карла кларнет» и «На дворе трава, на траве дрова».

Выступление произвело на него должное впечатление.

— Стало быть, ты не пьян?

— Как стеклышко.

— Однако же прячешься в кустах.

— Да, прячусь, но…

— И физиономия у тебя черная.

— Конечно, черная, старик, но ты не вешай трубку, я тебе сейчас все объясню.

Наверное, вам случалось рассказывать запутанную историю и, еще не добравшись до сути, где-то на половине почувствовать, что публика принимает вас в штыки. Идиотское положение. И в такое вот идиотское положение попал сейчас я. Чаффи ничего не говорил, но я рассказывал и чувствовал, что от него исходит, как от зверя, некая угроза, может быть, и смертельная. Я все явственнее ощущал, что меня ждет от ворот поворот.

Однако стойко продолжал свое повествование и, изложив наиболее яркие факты, завершил его пламенной мольбой о растворяющей ваксу субстанции.

— Мне нужно масло, Чаффи, огромный кусок сливочного масла, старина. Если у тебя есть, тащи все. Я тут останусь прогуливаться, а ты в кухню за маслом, одна нога здесь, другая там, согласен? Нельзя терять ни минуты, ты ведь понимаешь. Я и так еле успею на поезд.

Сначала он молчал. Потом заговорил с таким сарказмом, что, честное слово, мое сердце ушло в пятки.

— Позволь, я расставлю все по местам, — сказал он. — Ты хочешь, чтобы я принес тебе сливочного масла?

— Да, мысль именно такова.

— Чтобы ты мог оттереть физиономию и уехать ближайшим поездом в Лондон?

— Да.

— И таким образом сбежать от мистера Стоукера?

— Совершенно верно. Просто удивительно, как легко ты разобрался в хитросплетениях интриги, — сказал я, решив слегка подольститься, ведь грубая лесть никогда не помешает. — Я не знаю ни одного человека, кто смог бы так логически непогрешимо связать концы с концами. Всегда очень высоко ценил твои интеллектуальные способности, Чаффи, старина, чрезвычайно высоко.

Однако сердце продолжало падать. А когда я услышал в темноте, с каким негодованием он фыркнул, оно и вовсе ухнуло в пропасть.

— Понятно, — сказал он. — Иными словами, ты хочешь, чтобы я помог тебе избавиться от обязательств, которые накладывает на человека честь, так ведь?

— При чем тут честь?

— А при том, черт возьми! — заорал Чаффи, и мне показалось, что он дрожит с головы до ног, впрочем, не поручусь — в такой-то темнотище. — Я тебя не прерывал, когда ты излагал свою постыдную историю, хотел все как следует понять. А теперь, может быть, ты будешь так любезен и позволишь высказаться мне.

И он снова фыркнул, как лошадь.

— Вы хотите успеть на лондонский поезд, если я не ошибаюсь? Понятно. Не знаю, Вустер, как вы сами оцениваете собственное поведение, но, если вас интересует мнение совершенно беспристрастного стороннего наблюдателя, могу вам сообщить, что, на мой взгляд, так гнусно способен поступить лишь паршивый пес, презренный негодяй, жалкий червь, клещ-кровосос или клыкастый бородавочник. Подумать только! Эта прекрасная девушка любит тебя. Ее отец, как глубоко порядочный человек, соглашается на короткую помолвку. И вместо того, чтобы радоваться, ликовать, быть на седьмом небе от счастья, как… как я не знаю кто, ты хочешь трусливо улизнуть тайком.

— Чаффи, послушай…

— Повторяю: трусливо улизнуть тайком. Ты хочешь подло, бессердечно сбежать, разбить этому изумительному созданию сердце, ты хочешь покинуть ее, оставить, бросить, как… как… черт, я скоро свое собственное имя забуду… как изношенную перчатку!

— Да послушай ты, Чаффи…

— И не пытайся возражать.

— Да не любит она меня, пропади все пропадом, не любит!

— Ха! Бросается ночью с яхты в воду, добирается вплавь до берега, чтобы встретиться с тобой, и не любит? Да она потеряла из-за тебя голову.

— Тебя она любит.

— Ха!

— Тебя, уж поверь. Вчера вечером она уплыла с