Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

усталости, хотелось тепла, хотелось есть. Зачем я здесь сижу, будто преступник, согнувшись, как зверь, нервно вцепившись в выступ в стене?

Дождь все еще лил, когда я покинул свое убежище. Но мне нравилось, что было уже темно. Я брел по улицам, оглядывался, в попытке среди домов и зданий разглядеть ее дом, Офелии, жены моей. Я не собирался вступать в брак. Может, я и мог бы полюбить ее, может, она мне и вправду была симпатична. Но только нельзя мне было влюбляться всерьез. Не из праздности я годы отказывал себе в удовольствии завести семью, домашний очаг, окружить себя тихим уютом. Моей супруге придется множество раз становиться вдовой, а мои будущие дети могли наследовать мой недуг.

Я не знал, куда иду, но свет привел к окраине города. Сквозь знакомый плетень я увидел наконец ее дом. Окна кухни освещены мягким светом. Калитка распахнута. И нет на месте коляски моего тестя, Захара Платоновича, – значит и его самого нет… Я пробрался в сад, заглянул в окно. В кухне Лия, она убрала назад свои белые кудряшки и сосредоточенно, будто в анатомическом театре, ощипывает гуся. В печке жарко пылает огонь. Но вот она оборачивает ко мне лицо, оно становится злым и испуганным. Неужели я так страшен? Неужели вызываю только отвращение? Неужели Лия не рада моему возвращению? Сколько я провалялся в земле?

Я слышал, как она исступленно кричала. Окно нисколько не заглушало ее визга. Она никогда так не делала, а сейчас верещала, будто опрокинула на себя кастрюлю с кипятком.

Я отпрянул назад.

И вдруг увидел, что в окне есть кто-то еще. У него всклоченные, грязные волосы, перекошенное лицо, выпученные глаза без век, скулы в потеках крови, оголенная челюсть, а на голубом сюртуке, полопавшимся на швах, пятна грязи и какие-то отвратительные желтые разводы. Это был я. Я поднял руку, чтобы коснуться своего изображения, и увидел большой гвоздь, торчащий из моей руки.

От страха и ужаса я дернулся, принялся выковыривать его из ладони, хлынула какая-то черная жидкость – не кровь. Я не знал, куда деться, метался по саду, зажимая рану второй рукой, натыкаясь на кадки, деревца и клумбы.

Улица вспыхнула небывало ярким светом, раздался грохот мотора, вскрики. Я замер, прижавшись к стене. Мой взгляд упал на небольшую дверцу, ведущую в кладовую. Из нее можно было попасть в дом. Когда-то давно Лия водила меня внутрь через эту дверь.

Я успел спрятаться, прежде чем в сад ворвались то ли дружинники, то ли милиционеры с фонарями, а с ним и начальник их – несколько темных фигур в бекешах. Я не знал, зачем я прячусь, наверное, не хотел, чтобы меня увидели таким – обезображенным трупом, с потекшим лицом, с расплывшимся до ушей ртом. Ох, каким же уродом сделала меня смерть. Это несправедливо! Несправедливо!

Наконец все стихло, но я боялся покинуть свою засаду и долго ждал, прежде чем вышел в кухню. Мне было больно, хотелось есть! Не может быть, чтобы мертвое тело умирало с голоду и имело какие-то чувства. Пульсировала ладонь, черная кровь капала на пол.

Мне нужно просто отмыться и выспаться, и тогда все станет как прежде! Торопливо я открывал и закрывал ящики в поисках куска хлеба. Но вдруг какие-то голоса отвлекли меня. Говорила Офелия – быстро, торопливо и тревожно. Но кому? Распаленный любопытством, я вышел в гостиную. В окне, выходящем на веранду, отражались два сплетенные объятиями силуэта. Тот, второй, отвечал Офелии. В нем я узнал Митю. Он прижимал мою жену к себе и утешал ее.

Все же они продолжали видеться, хотя она и клялась, что не имела никаких к нему чувств. О, это было совсем как ножом в спину. Я люблю Офелию. И Митю люблю. Зачем они так со мной? Предатели!

Я вернулся в кладовую обратно. Уже было не до хлеба. Я так и не проглотил ни крошки. Стоял столбом и слушал. Даже в кладовой было слышно, как они воркуют. Медленно во мне закипал гнев. Спускался от макушки холодным эфирным облаком, сковал сердце. Я чувствовал, как мои кулаки сжимаются.

Я не помнил себя, когда ворвался в спальню Лии. Она уже разделась – лежала на боку, в сорочке, сладко подоткнув ладонь под щеку, глаза ее были мечтательно обращены к окну. Я схватил что-то со стола, размахнулся и ударил…»

Грених перелистнул страницу. Здесь не хватало листов, – тех, что изорвали собаки и измочил дождь, и на страницах были множественные пятна и дыры.

«…Мои руки оставляли следы. Я ужаснулся, когда обнаружил это. Но под… не Лия… племянница с… кверху… а я, как идиот, касался ладонью ее спины и наблюдал… очередного красного ожога. Их было уже довольно: пять или шесть… зияли красными звездами на лопатках, плечах, груди, шее. Потом я стал касаться своего лица… кожа сходит пластами под… пальцами.

В ужасе я бежал… сотворил ужасное и потерял рассудок!

Бежал долго, сквозь тьму, через лес. Какие-то неведомые силы… меня к кладбищу. Я остановил свой бег у зияющей дыры могилы, увидел ельник, покосившийся деревянный крест, белый глазет обивки гроба проглядывал сквозь комья глины. И тут на меня нашло озарение. Мой разум померк и пребывал в полусне некоторое время. Я хорошо помнил, как пробрался в кладовую, помнил, как хотел есть… а потом провал в памяти и все как в кошмарном сне. Я стал восстанавливать события по цепочке. Два силуэта в окне веранды… дверь, ведущая в спальню Офелии… Она в кровати… в руке что-то тяжелое. Я иду к ней.

Что я наделал? Я был во… необъяснимой, совершенно противоестественной ярости. Я убил ее? Нет, неужели?.. Я оставил ее в кровати недвижимой. Она не отвечала на мой зов.

Я убил Асю?

За спиной раздались шаги. Уже стало светать, я увидел черную фигуру в шинели: она медленно двигалась ко мне, плыла как фантом, а потом остановилась. Это был Митя.

– Я убил Асю, – протянул к нему я руки, в отчаянии рухнув на колени. – Что со мной?

Зимин стоял как столб, неподвижный, оцепеневший от страха. Кажется, я его напугал, на нем лица не было: белое, вытянутое, бородка окрашена седыми прядками, постарел на десяток лет.

Опять провал в памяти, и вот я уже держу его за руку, мои пальцы ногтями впиваются в его запястье. Он рвется, раскрывает рот, но я не слышу его крика. Лес наполнен густой тишиной.

Опять провал, и я вижу его ползущим по земле, будто бы удирающим.