Отдел «Массаракш» - Антон Первушин

Клевета, говоришь… — промурлыкала Малва, но только не ласково, а со скрытой угрозой, как мурлычут сытые тигрицы. — А вот приходи-ка на поздней зорьке в лупарню, там и посмотрим, наговаривают или нет.

Приду, приду, — пообещал Птицелов.

А сам подумал: лучше повода улизнуть из барака после отбоя и не придумаешь. Ай спасибо, Малва!

Чтобы продемонстрировать свои намерения, он сгреб подружку в охапку и смачно поцеловал в бледные от хронической болотной лихорадки губы. По неровной колонне корчевщиков пронесся одобрительный гул. Теперь никто не сомневался, что этой ночью гамак Птицелова будет пуст.

Бывший десантно-транспортный барражир! освой Гвардии возлежал приплюснутой тушей на обширном прогале. Широкая пасть грузовой аппарели была отворена: добро пожаловать домой те, кто сумел выжить и сегодня! Пятна коррозии покрывали некогда гладкие матовые борта. На четырех выносных консолях застыли покореженные воздушные винты. Казалось, в джунгли опустилось невиданное здесь доселе летающее чудовище да так и уснуло.

У аппарели дэков остановил охранник — здоровенный детина в красно-желтом комбинезоне. В руках — карабин, на поясе — газовые гранаты.

Ты Птицелов? — поинтересовался детина, заступив мутанту дорогу.

Положим, — ответил Птицелов, отстраняясь. — Чего тебе, жирняга?

Не положим, а так точно, перхоть сирая! Топай к коменданту, доходяга, да живо у меня! — рявкнул охранник.

Почти весь местный контингент заводился с пол-оборота. Что поделаешь, жара, радиация, нервы и дурная компания…

Детина попыталась было врезать Птицелову сапожищем под зад, но тот дураком не был и ловко увернулся. Разочарованный, детина махнул рукой и попытался прицепиться к Малве.

Спешишь, цыпочка?

Тебя не спросила!

Может, заглянешь в кантину, а? У нас там и брага есть, и травка, и кое-что еще… в штанах…

Сдай свою скалку коку, а то у него пропажа на камбузе.

Корчевщики оценили шутку мгновенно. У кока действительно пропала с камбуза скалка, о чем тот всем прожужжал уши. Хохот делинквентов перекрыл даже вечный многоголосый вопль джунглей, и сконфуженный охранник предпочел убраться восвояси.

Птицелов прошел через заставленный ящиками грузовой трюм, сдал огнемет и секиру каптенармусу, а потом неспешно направился к рубке. От военной чистоты и порядка, что царили на борту барражира в бесчеловечные времена Неизвестных Отцов, не осталось и следа. Узкие коридоры были едва освещены. Металлические стены пахли сыростью. Краска повсеместно облупилась, перед входом в раздевалку кто-то наблевал. Причем утром, но до сих пор никто не потрудился убрать. Небось и тут без команды коменданта — никуда. Вот и приходилось перепрыгивать. Туда идешь — прыгаешь, назад 11дешь — опять прыгаешь. Как будто на расчистке не напрыгались…

Он оббил грязь с подошв, оправил комбинезон и постучал в дверь бывшей командной рубки, ставшей теперь резиденцией управляющего лагерем.

Вызывали? — спросил с порога.

Комендант Туску был не один. У стола, на котором раньше, наверное, раскладывали карты, а сейчас громоздились заккурапии с бумагами и разные канцелярские принадлежности, сидел незнакомый Птицелову мужчина в желтой куртке со следами споротых гвардейских нашивок. Птицелов вспомнил, что видел в одном из старых журналов цветную фотографию: группа пилотов в таких же куртках на фоне башенного орудия. А под фотографией имелась подпись: «"Янтарные орлы" на борту золотознаменного противолодочного крейсера-вертолетоносца "Молот Отцов"».

Голова и лицо незнакомца были идеально выбриты. Единственными признаками волосяного покрова оставались брови — реденькие и белесые. «Янтарный орел» цедил из запотевшего стакана шипучку, на корчевщика он не взглянул.

Запрос на тебя пришел, — сказал Туску. — У ж не знаю, кому ты понадобился наверху, — он показал на покрытый мигрирующей плесенью потолок, — но велено отправить тебя, Птицелов, вместе с «подзалетом»… Хе-хе-хе… Я хотел сказать, — он поглядел на молчаливого незнакомца, — на транспортном вертолете специального назначения.

Незнакомец втянул щеки, почесал переносицу аккуратно постриженным ногтем.

Разрешите поинтересоваться, господин комендант? — Птицелов дождался ответного кивка и спросил: — Означает ли это, что я заработал вид на жительство?

Туску замялся. Принялся перекладывать бумаги и стопки в стопку. Наконец вздохнул и проговорил:

Отныне тобой занимается иное ведомство. Какие там на тебя планы — спросишь сам. Мне этого знать не полагается, да и не хочется: своих забот невпроворот. Так что ступай себе с миром! Посети наш бардачок напоследок. А я пока нарисую тебе сопроводиловку. — Комендант еще раз вздохнул. — Жаль, конечно, с тобой расставаться. Корчевщик ты справный — не скажешь, что выродок и мутант. Жалование выплачу по контракту, то есть по сегодняшний день включительно. Можешь идти! — он мотнул головой в сторону двери. — Отдыхай пока что!

Озадаченный Птицелов вышел в осевой коридор и поплелся в сторону камбуза. Вспомнилось предупреждение Облома. А затем — залитое кровью лицо дезертира. Все одно к одному клеилось… У трапа на верхнюю палубу его окликнул Штырь:

Эй, доходяга!

Птицелов обернулся.

Ну? ·

Не нукай, — буркнул десятник. — Помоги лучше.

Чего делать-то?

«Подзалет» в ангар закатить… Подъемник заклинило.

Они поднялись на верхнюю палубу, где на слегка накренившейся платформе подъемника стоял тот самый летательный аппарат. Теперь он больше напоминал огромную жабу — заморыша: плоская голова с выступающими куполками глаз, раздутые задние конечности, отвислое брюхо и тонкие передние лапки. Одни дэки, разобрав тяжи, прикрепленные к шасси «под- залета», растаскивали их в разные стороны. Другие пристраивали к платформе легкие металлические направляющие.

Чего стоишь? — буркнул Штырь, видя, что корчевщик мешкает.

Штраф снимешь? — спросил Птицелов.

Штырь крякнул, почесал в затылке и сказал:

Ладно, черт с тобой!.. Значит, из трех с тебя снимается два. Один в счет премии…

И с Облома сними! — потребовал Птицелов.

Десятник воззрился на него, точно на воскресшего Неизвестного Отца.

Как скажешь, — отозвался он, переварив услышанное. — Иди работай! Тоже мне, блаженный выискался…

Когда Птицелов вернулся, в кубрике уже ужинали. Голодные делинквенты дружно скребли ложками в солдатских манерках. Птицелов сел на свое место, и Облом пододвинул к нему нетронутую порцию.

Э-эх, — протянул он, с завистью поглядывая на то, как напарник управляется с кашей, — разйе ж это еда? Вот, к примеру, в фактории Гнилые Зубы был один трактир, и назывался он «Багор», вот там подавали настоящую еду. Представляешь, Птицелов, филе морской свиньи под ядовитым соусом… честное слово, так и назывался — ядовитый соус. С ним, знаешь ли, лучше не перебарщивать. При мне один доходяга на радостях полмиски себе набуровил, хоть трактирщик и предупреждал его, сам слышал. Так и выбросили бедолагу в Отвальную лагуну. А там спруты жирные такие, от переедания, их еще отлавливают потом для адмиральской столовой. Деликатес, говорят…

Птицелов молча доел кашу и потянулся за кружкой с йодовым чаем. Облом еще распространялся на излюбленную тему — о нравах и быте довоенного Курорта, а остальные дэки принялись отпихивать скамьи и поносить последними словами жадюгу кастеляна, выделявшего для камбуза слишком мало продовольствия. Такой сценой заканчивался у них каждый ужин. Традиция, массаракш…

Птицелов выпил одним махом чай и тоже хотел подняться, но Облом вдруг дернул его за рукав и прошептал:

Ну, зачем тебя Хлыщ-то вызывал?

Похоже, откинулся я, — ответил Птицелов.

Вот-те раз… — повесил нос Облом. — Выходит, Слепоухий не зря болтал про запрос? Это что же получается, досрочное расторжение договора, так?

В самую точку, — отозвался Птицелов.

Как бы там, — Облом почесал обожженную макушку, — не прознали что-то о твоих прошлых делишках.

О каких прошлых делишках?

Я почем знаю! Жил же ты за счет чего-то, пока не забрили в дэки! Парень ты крепкий, с ружьем обращаться, гляжу, умеешь. Мог и заставы пощипывать, мог гоповать на дорогах. Ну, не мое это дело в общем… Кто из нас без греха? — Облом хохотнул с деланной веселостью. — Да здравствует новый порядок! Да сгинет память о Неизвестных Отцах, как о дурном сне! За убийство или за изнасилование сейчас закатывают в медленно застывающий цемент или в растворитель опускают. Снимают на пленку и по телевидению крутят вместо «Волшебного путешествия»… «Раскаиваться поздно!» — так программа называется. Это самое пакостное. Хотя нет, самое пакостное оказаться на «гондолах». Знаешь, старые такие субмарины, с реакторами на медленных нейтронах. Так вот, эти самые медленные нейтроны медленно так тебя разлагают. Видел я как-то покойников с «гондол», три ночи потом спать не мог. Все равно что ходячие мертвецы из кинемы, только уже не ходячие…