Мой адрес - Советский Союз! Том третий - Геннадий Борисович Марченко

— А что, идея-то неплохая, — оживился Евтушенко, и в его глазах вспыхнули искорки заинтересованности. — На пластинках меня ещё не было. Думаю, многие согласятся, тем более Свердловск — не последний город страны, не глухая провинция. У вас же население почти миллион?

— В 67-м стали миллионерами.

— Вот-вот. Володь, поедем? Давай, отдохнёшь от Москвы. У тебя немало хороших стихов, на творческом вечере вместе с нами продекламируешь, и заодно ещё под гитару что-нибудь исполнишь. Бывал когда-нибудь в Свердловске?

— Да приходилось как-то, — поморщился тот, словно вспомнив о чём-то не очень приятном.

— И как?

— Да так, — уклончиво мотнул головой Высоцкий.

В той моей жизни я помнил, что Владимир Семёнович был в нашем городе дважды, но оба раза в 1962 году, когда его толком ещё никто и не знал. И впечатления о Свердловске у него остались не самые радужные, считал, что вокруг радиация и люди мрут, как мухи[2]. Понятно, что и в этой реальности он бывал в столице Урала, с теми же впечатлениями, и не факт, что горит желанием побывать в Свердловске снова.

— Ясно, — кивнул Евтушенко. — Ну может в этот раз понравится больше. Едешь?

— В принципе не против, — пожал тот плечами. — Только надо время согласовать, сам знаешь, у меня то съёмки, то спектакль, то репетиции… А наш Атаман не любит, когда актёры пропускают репетиции.

— А что за Атаман? Любимов, что ли?

— Ага, он когда-то исполнил роль Олега Кошевого в «Молодой гвардии», а куренные и кошевые атаманы были в войсках запорожских казаков. Вот я как бы и обыгрываю этот факт.

— Вон оно что… Ладно, бог с ним, с Атаманом-Любимовым, скажешь, когда у тебя окно появится. А я своих поэтов соберу… Слушай, Жень, пойдём я тебя с нашими познакомлю. А то они вон смотрят на нас, гадают, что это за парень со Стругацкими сидит, и с которым сам Евтушенко общается, как со старым товарищем.

Он рассмеялся собственной шутке и, подхватив меня под локоть, потащил к своему столику. Я не особо и упирался, успел только оглянуться через плечо, скорчив виноватую мину. Аркадий Натанович понятливо улыбнулся. Высоцкий шёл следом.

— Знакомьтесь! Мой тёзка Евгений Покровский, — представил меня Влади и незнакомому мужику Евтушенко. — Известный поэт, композитор, ещё и боксом занимается. Даже на международном уровне что-то выиграл.

— Очень приятно, — кивнула мне Влади.

— Вадим. Вадим Туманов, — представился суровый мужик, крепко стиснув мою ладонь.

Опаньки, неужто тот самый Туманов, знаменитый золотодобытчик? Мою догадку секунду спустя подтвердил и Евтушенко.

— Вадим у нас человек во всех смыслах золотой. У него несколько старательских артелей золото моют по всей Сибири.

— Жень, да хватит…

— Ну а что, Вадим, пусть люди знают, кто у нас главный золотодобытчик в стране. Этим можно и нужно гордиться. Погоди, я ещё про тебя поэму сочиню.

— Не надо! — Туманов выставил перед собой ладони. — Вот этого не надо, и так некоторые следят за каждым моим шагом, чуть оступлюсь — и на меня таких собак понавешают…

Он не стал уточнять, кто эти «некоторые» и каких таких «собак», и так всё было понятно. Я же не удержался от небольшой подначки:

— Жень, а ты напросись как-нибудь в сезон на прииски, помоешь золото пару месяцев, а потом поэму напишешь. Да и сам заработаешь… На мотоцикл.

— У нас за сезон некоторые на машину зарабатывают, — усмехнулся Туманов.

Евтушенко, однако, воспринял эту идею серьёзно.

— А что, может, так и сделаю. Вадим, примешь в золотоискатели на это лето?

— Скорее уж в старатели, — улыбнулся он уголком губ. — Золотоискатели — эти на Аляске были в прошлом веке. А ты сдюжишь?

— Ты не смотри, что с виду я глиста, во мне сила знаешь какая?! Хочешь, на руках поборемся?

— Женя, угомонись, — на чистом русском, без малейшего акцента попросила его Влади. — Люди же кругом.

— Да пусть смотрят, — беззаботно махнул рукой Евтушенко. — Мы же не чем-то аморальным занимаемся… Что, Вадим, не хочешь бороться? Ну и ладно. Но летом я приезжаю к тебе в Сибирь или куда там… Договоримся.

— Ладно, решим, — хмыкнул Туманов.

— Марин, ты Володьку отпустишь в Свердловск? — сменил уже тему Евтушенко. — На пару деньков. Нас приглашают выступить на творческом вечере, а заодно ещё плёнку в студии записать.

— Это ему решать, — покосилась она на Высоцкого. — Он человек хоть и женатый, но птицу в клетке не удержишь. Да, Володь?

И легонько потрепала его, как мальчишку, по голове, а тот в ответ, улыбнувшись, чмокнул Влади в щёку. Этой идиллии существовать ещё 8 лет, а потом наступит 25 июля 1980 года. Возможно ли как-то предотвратить ранний уход? Не знаю. Попытаться что-то сделать можно, но мне кажется, Высоцкий сам себя запрограммировал на саморазрушение, и этот процесс никому остановить не под силу. Хорошо, если я ошибаюсь.

— Жень, давай-ка телефонами обменяемся, — вернул меня в реальность тёзка.

На этот раз мой телефон был записан в блокнот, впрочем, как и в мой был записан номер Евтушенко.

— А насчёт аудитории не думал? — спросил он у меня. — Какой зал сможет нас к себе пустить? На драмтеатр не претендуем, нам и какой-нибудь ДК сойдёт, но желательно не меньше чем на 500 мест. Попробуешь закинуть удочку?

— Попробую, но гарантировать ничего не могу. У нас же эта идея с выступлением и записью спонтанно родилась. Вдруг ничего не получится…

— Я в тебя верю! И как что-то наклюнется — сразу звони мне. Главное — получить принципиальнее согласие от местного культурного начальства и администрации заведения. Ну и опять же, они поимеют свою долю от продажи билетов, да и нам, пиитам бродячим, что-нибудь перепадёт.

— Тоже верно, — согласился я и добавил, понизив голос. — Только у меня к тебе, Женя, будет одна просьба… Не хотелось бы, чтобы в составе вашей делегации оказались, скажем так, не совсем благонадёжные люди. Ну ты меня понимаешь…

— Понимаю, что ж не понять, — с тяжёлым вздохом кивнул Евтушенко. — И тебя подставим, да и сами не в лучшей ситуации окажемся. Обещаю, Бродского с собой не возьмём.

Ещё бы, я знал, что Бродский недолюбливал Евтушенко. Ему даже приписывают фразу: «Если Евтушенко против колхозов, то я — за». Вероятно, в ответ Евгений Александрович тоже не питал нежных чувств к диссиденту, хотя и публично выступал в его защиту. А ещё в защиту Солженицына и Даниэля. Поговаривали, что поэт постукивал куда надо, и потому имел чекистскую крышу. Не знаю… Одних защищать, а на других стучать? Как-то всё слишком сложно.

Я вернулся к Стругацким, и мы продолжили наши посиделки.