Избранное - Пентти Хаанпяя

Остальные засомневались.

— Если попадемся, то дешево не отделаемся…

— А мы не будем попадаться. Не бойтесь, мне не впервой. Учтите, я уже второй год в армии, не какой-нибудь там приготовишка. Все экзамены прошел…

Через несколько километров набрели на избушку, стоявшую одиноко на небольшой полянке посреди низкорослого леса. Стучать пришлось долго: хозяйка — а мужчин в доме не было — открыла не сразу. Еще некоторое время потребовалось капралу на то, чтобы уломать хозяйку угостить их кофе. Напившись наконец кофе, все улеглись отдыхать, и капрал еще долго объяснял солдатам, что, дескать, попадись им в командиры кто-нибудь поглупее, то и сам бы всю ночь блуждал по лесу, и их заставил бы, и тогда они точно отморозили бы себе не только ноги и носы, но и еще кое-что.

Потом все дружно уснули и проснулись только на рассвете, опять попили кофе и двинулись в путь.

В чистом предутреннем воздухе гремели выстрелы, то и дело раздавались пулеметные очереди.

— Эге, да там идет настоящая война против нашего взводного Тааветти, — сказал капрал.

Потом он припорошил свою шапку и вещмешок снегом и приказал другим сделать то же самое. Дав большой крюк, они попали в свое же отделение, и сержант Тааветти начал настойчиво допытываться, где это действовал патруль в течение всей ночи.

— Ушли, как в воду канули… И, между прочим, вражеская разведка прошла именно через ваш участок.

На это командир патруля бодро объясняет, что не их вина, если они заблудились в совершенно незнакомой местности. Почему им не дали ни карты, ни компаса? Вот и проблуждали всю ночь в темном лесу. Насквозь промерзли и еще на ногах стоят…

Сержант Тааветти грозным голосом обещает, что это им так не сойдет.

Бой продолжается. В зарослях гремят оружейные залпы и сверкают вспышки. Солдаты то бросаются в наступление, то отступают. Только днем удается поесть, К этому времени одни уже окончательно закоченели, а от других валит пар, но и те и другие одинаково устали. Дан приказ почистить оружие и отдыхать.

И тут-то солдаты из ночного патруля узнали от связного, что этой ночью в штабе повеселились на славу. Все большое начальство перепилось и куролесило всю ночь. Новость очень обрадовала их: в таком случае всем этим господам известно о событиях ночи еще меньше, чем им самим. И пускай сержант Тааветти говорит что ему угодно. А они будут в один голос твердить, что заблудились, если об этом вообще зайдет речь.

День клонился к вечеру. Все наелись овсяной каши и получили паек на завтра — хлеб и сахар. Вечером, когда совсем стемнело и мороз усилился, учения возобновились. Караулы — по местам, полная боевая готовность.

Веселый капрал-матерщинник назначен командиром унтер-офицерского дозора, и теперь нечего и мечтать о теплой избушке. Дозор расположился на берегу широкой реки, откуда дует злой ночной ветер и пронизывает насквозь старенькие русские шинели, так что, кажется, даже кости начинают дрожать. Но часовым приходится стоять лицом к ветру и пристально вглядываться в ночную тьму, чтобы не проскользнул по льду противник, похожий на призрак в своем белом маскхалате.

Немного поодаль стоит старая, покосившаяся избенка, за которой можно укрыться от ветра и где отдыхают по очереди часовые, но и там жгучий мороз разъедает кожу, как соль свежее, с кровью, мясо. В избу запрещено заходить, да им даже и дверь не открыли, сколько командир ни стучался. Кое-кто пытается согреться в хлеву, но и там немногим теплее, чем на улице, и пол страсть как загажен. Двое парней улеглись по бокам единственной коровенки, а больше лежачих мест не нашлось. Да и этих двоих командир скоро выгнал на улицу:

— Ишь устроились под боком у девицы. А ну марш в дозор.

Кто-то отморозил большой палец на ноге и теперь ругается на чем свет стоит.

Командир дозора начинает рассказывать разные случаи из своей службы в большом гарнизонном городе, где он учился в школе унтер-офицеров. Город находился у моря. Недалеко от берега был остров, на котором устроили сторожевой пост. Во время ледохода туда нельзя было добраться ни по льду, ни на лодке, и тогда охранявших остров солдат не сменяли больше двух недель. Так что они творили там все, что заблагорассудится, ведь за ними не было практически никакого контроля. По словам капрала, он как-то раз тоже угодил на остров в такое время. Им посчастливилось отыскать тайник контрабандистов, а в нем — две здоровенные бутылки с эстонским спиртом. Ну и пьянка же началась… И все было бы отлично, да в конце концов все до того обленились, что никому уже не хотелось идти в караул, и тогда кто-то додумался установить на постах чучела вроде тех, которыми отпугивают ворон на полях: на шест напялили шинель и шапку, на плечо повесили винтовку. Но с берега умудрились все-таки разглядеть в бинокль этих подозрительно спокойных часовых. Началось разбирательство, и ребята угодили под трибунал.

— Ну а ты-то как выпутался?

— Вовремя заболел от этой эстонской микстуры. Когда за нами приплыли, я метался в жару и бредил, а потом упрямо твердил, что знать ничего не знаю…

— Хорошая история, если только ты не врешь…

— Можешь проверить, коли не лень. В трибунале наверняка сохранились какие-нибудь бумаги по этому делу. Вот, например, было на берегу такое место, куда время от времени прибивало целые канистры со спиртом. Проткнет часовой штыком такую посудину — и пей сколько влезет. А когда приходит смена, то часовой уже и лыка не вяжет. Вот и уносят его с поста за руки да за ноги…

— Ха-ха, боюсь, как бы и нас не пришлось тащить отсюда как поленья, до того заледенеем…

Уже под утро с поста раздается выстрел. По льду широкой реки скользит группа лыжников в белых маскировочных халатах. Командир дозора приказывает залечь цепью на обрывистом берегу реки. Они открывают огонь из винтовок и пулеметов, но лыжники продолжают стремительно приближаться. Когда подходят вплотную к обрыву, командир лыжного отряда спрашивает:

— Сколько у вас людей? Ах, только десяток! Ну тогда вы проиграли — вы все перебиты или взяты в плен.

— Как же так, господин фельдфебель? — задает вопрос капрал. — Вы шли в атаку по открытой местности и не сделали ни одного выстрела, а мы лежали в укрытии и вели огонь из винтовок и пулеметов.

— А тебя, капрал, вообще не спрашивают. Я уже не первый год в армии и как-нибудь получше твоего разбираюсь в этой войне понарошку. Так что лежите смирно и не двигайтесь.

Лыжники в халатах карабкаются вверх по обрыву, и дозор оказывается в плену.

Но в других местах продвижение противника идет далеко не так успешно. Там вовсю палят из винтовок; противник то занимает позиции, то снова сдает их. Приходит рассвет, поднимается солнце, а бой продолжается еще несколько часов. Трещат винтовочные и пулеметные выстрелы, снова и снова раздается дружное «ура». Деревенские бабы высыпали на улицу и внимательно прислушиваются и присматриваются к происходящему. Все это кажется им немного странным и глупым, но в то же время очень занятным и даже торжественным. Затем раздаются протяжные звуки медной трубы, возвещающие конец учениям.

На обочине дороги у дымящейся походной кухни разливают чай. Для многих это единственная пища на сегодня, так как хлеб и сахар съедены еще ночью. Потом командуют построение и дают курс — в казармы. Офицеры садятся в сани и трогаются в путь. Унтер-офицеры сначала идут на лыжах, но со временем большинство из них отыскивают себе местечко в обозе. Лишь какой-нибудь фанатичный унтер из кадровых, влюбленный в спорт, проделывает весь путь на лыжах наравне с рядовыми. Солнце стоит высоко в небе и палит вовсю, так что лица скоро краснеют. Теплынь, дорога раскисла, и из-под снега показался песок. Попробуй-ка походи на лыжах по этакой слякоти, а тут еще унтер сидит на возу поверх поклажи, покуривает себе, бранится и грозится наказать за то, что слишком медленно продвигаешься вперед.

Пустой чай не такой уж сытный завтрак, и, по мере того как день клонится к закату и пути остается все меньше и меньше, солдатское тело как будто наливается свинцом. Груз за плечами давит, словно огромная гора. Все вокруг начинает злить. И зачем только придумали эту адскую пытку для тела и души…

Во время короткого привала многие немедленно засыпают, сунув под голову вещмешок, но их будят пинками, и вновь ложатся мили одна за другой. Лыжня становится все хуже, многих охватывает невыносимая усталость. Смогу ли дотащиться до того телефонного столба? Человек может многое вынести. И дойдешь ты не только до этого столба, но и до следующего, и еще гораздо дальше. Потому что в санях сидит господин, который глаз с тебя не спускает и у которого есть власть над тобой, данная ему законом. Но все же случается, что руки и ноги наотрез отказываются повиноваться солдату. Приходится забирать у него сначала вещмешок, потом и винтовку, и все же он в конце концов отстает, падает на снег и лежит до тех пор, пока вечерний холод не вернет его к жизни. И бредет бедняга потом в одиночестве. Такие случаи вовсе не редкость.