Книга Полетов - Кейт Миллер

- И тебе не хочется свободы?

- Для чего же я тогда пишу? - она постучала пальцем по прочитанной им странице. - Тут я могу отправляться далеко за пределы кривых городских переулков.

- Но разве, сидя взаперти, ты не страдаешь от одиночества?

Одиночество? Да подчас мне не дают заснуть мои персонажи, шумно требующие бессмертия.

Нарья была первой. Поздно ночью она скользнула в его постель, как ложится пепел, пахнущая сигаретами и вином. Будто нежный и горячий дым от благовоний обвил его тело. В эту первую ночь она не произнесла ни слова, лишь однажды стон слетел с ее губ. Когда она ушла, он снова заснул, а наутро гадал, точно ли она приходила, но когда зарылся лицом в подушку, то почувствовал запах тлеющих углей.

Затем была Солья. Заспанная, как котенок, однажды утром она проскользнула в его дверь тонким солнечным лучиком.

- Мне снилось, ты целуешь меня, - произнесла она.

- Это было бы бесподобно, - прошептал он все еще на ничейной земле, где сны просачиваются в день бледными болотами восхода. Точно ныряя в пучину, она быстро сбросила рубашку, скользнула в нору его простыней и крепко прижалась губами к его губам.

- Да, - заметила она чуть позже, - во сне все так и случилось.

- Ты стараешься все сны делать явью?

- Если явь располагается всего этажом выше.

- Итак, я следующий номер твоей цирковой программы?

- Да. Теперь я жонглер, а ты факел в моих руках. И скоро брошу тебя в небо, как звезду.

- Факел - это ты, - он запустил пальцы в ее волосы.

- Смотри не обожгись, - заметила она.

С ней не было нужды спешить, руки и губы медлили, словно их тела все еще спали. Солнечный луч упал на кровать из открытого на балкон окна. Когда они оделись и отправились в кафе завтракать, уже наступил полдень.

- Солья... - начал Пико за кофе с вафлями.

- Да?

- Зарко мой друг. Что я ему скажу?

- Ничего.

- Но если он спросит?

- Соври. Зарко бешеный.

- Но...

- Пико.

- Да?

- Тс-с.

***

В борделе он обзавелся теперь таким количеством друзей, что занятия чтением то и дело прерывались девушками, приносившими угощение, а на самом же деле желавшими поговорить. Он любил слушать их, любил их интриги, их никчемную жизнь, сотканную из слез и лжи, озаренную редкими мгновениями крохотного воздаяния за ужасы торговли собственным телом. Они приходили, зная, что ему можно излить душу. Садились подле него на матрас, он наливал им кофе, выкладывались принесенные гостинцы, которые они же большей частью и съедали, и он слушал не перебивая. Когда же в тарелке ничего не оставалось, они вытряхивали крошки в окно, целовали его в щеку и спускались готовиться к встрече очередного гостя, платившего за то, чтобы выслушивали его историю.

В лесу он страдал без компании, здесь же искал время побыть одному и почти каждое утро, взяв книгу, тетрадь и ручку, шел купить яблок, хлеба и сыра с плесенью. А там, если выдавался погожий денек, поднимался на склон над городом, откуда шумно струилась вниз река, садился на теплый камень и читал. Хотя он повсюду носил с собой тетрадь, первые два месяца в этом городе было не до записей, столько нового открывалось в прочитанных им словах. Книги, прочитанные им прежде, представлялись одним и тем же по-разному изложенным сюжетом, и он стал ощущать этот единственный сюжет, рвущийся наружу из каждой щелки. До этого он словно бы жил в комнате, казавшейся наглухо запертой, и, однажды проснувшись, понял, что в стене есть дверь, а за дверью раскинулся роскошный сад с чудесными цветами и неведомыми животными.

Он читал книги, позаимствованные у Нарьи, и, случалось, некоторые начинали тлеть у него в голове, как суковатые сосновые поленья, - тогда он покупал точно такие же на свое жалование, если удавалось найти их у книготорговцев, ибо нет ничего прекраснее, чем перечитывать любимую книжку. Постепенно его полки заполнялись.

В дождливые дни он отправлялся в кафе, заказывал кофе с печеньем, читал и смотрел на струйки дождя на окне и расплывчатые силуэты прохожих, прячущихся под зонтами. В кафе было тепло, витал пар и аромат кофе, шоколада и корицы, и многие искали временный приют со своими книгами, часто поднимая глаза на облитое дождем стекло.

Как-то его нашла там Солья, подсела, заказав кофе, и спросила, о чем он думает с таким печальным взором.

- Шелест дождя по крыше напоминает мне шум моря. Впрочем, этот уютный звук придает уют, если сидишь в теплой комнате, попивая кофе. У моря чувствуешь себя таким одиноким, глядя на горизонт, где небо точно верхняя губа хранящего секрет рта.

- А что за горизонтом?

- Острова. О них я читал. С островов приплывают корабли, пережив по пути ужасные шторма, встретив морских тварей, огромных, как дома, и выгружают чай и раскрашенные ткани, украшения из стекла и птичьи клетки, золото и редкие духи. И уходят, глубоко осев в воду под грузом тикового и эбенового дерева, хлопка, жемчуга, орехового масла, шелка. Матросы все в просоленной одежде, с повязками на глазу, увешанные оружием: они шатаются по городу, соблазняя девиц чужеземными байками и морскими припевками, паля в небо из пистолетов. Мне случалось сидеть на причале, где под сваями бормочет вода, слушая их крики, ругань и соленые шутки.

Иные острова, самые отдаленные, до сих пор служат пристанищем книгочеям и сочинителям. Купцы знали, что в городе у моря есть небольшой спрос на книги, ведь, хотя жители и не читают, власти, сохраняя древнюю традицию, выделяют библиотеке средства на покупку книг. Так, знакомясь с их товаром, я сумел узнать островные города так же хорошо, как свой собственный: крытые соломой низенькие дома, гавани, полные раскрашенных рыбацких лодок, холмы, обдуваемые ветрами, где блеют козы, качаются лозы виноградников и оливковые деревья простирают скрюченные руки. Это острова поэтов. Поэт, живущий в квадратной башне на подточенном морем утесе, поэт, обитающий в голубятне, чьи рукописи с трудом можно разобрать под слоем птичьего помета, поэт-рыбак и поэт-матрос, поэт, который объявил себя королем своего острова, слепой поэт, каждое слово которого записывают легион фанатичных последователей... Кто-то из них, возможно, еще жив. Я единственный знал о них, ведь в моей библиотеке не бывало посетителей, кроме кошек, что приходили выводить потомство. Лишь Сиси, моя Сиси, выучилась читать и полюбила стремнины и пороги написанных слов.

Солья поставила локти на стол и уперлась подбородком

в ладони.

- Расскажи мне о Сиси.

- У нее есть крылья, которых нет у меня. Тебе знакома ревность? Боль, что кажется такой сладкой, но ее маленькие лезвия невозможно извлечь. Поцелуй - самый острый кинжал.

- Ты хотел бы никогда не целовать ее?

- Разве моя жизнь стала бы легче? Я просидел бы запертым в библиотеке, всем довольный, вплоть до самой смерти. Но мое сердце так и не забилось бы. Я не хотел бы прожить жизнь, так и не родившись. Теперь я вышел в мир и по дороге узнал, что назад пути нет.