Жемчужина Авиньона - Элейн Кейн

— Катарина?

Она почувствовала, как комок подкатил ей к горлу при звуке этого голоса.

— Хью! — она попыталась выбраться из своего убежища, но ноги ее запутались в платье и плаще, так что она не могла подняться.

Хью не стал дожидаться, пока она сможет выбраться из этой норы, вместо этого он сам забрался туда и крепко прижал ее к себе, вне себя от счастья, что обнаружил ее живой и, судя по всему, невредимой.

— Бог мой, девочка, ты же могла замерзнуть здесь насмерть! Скорее забирайся сюда! — он распахнул плащ, снова прижал ее к груди и обернул плащом. — Согревайся об меня, — ее голова оказалась у него под подбородком, он старался всем телом согреть ее, хотел отдать ей все свое тепло.

— Хью, — со слезами в голосе прошептала она, — я не хотела заблудиться. Все были так заняты, я думала, что смогу…

— Успокойся, малышка. Не важно, как ты попала сюда, я так рад, что нашел тебя. — Хью почувствовал тепло ее дыхания на своей шее и крепче прижал ее к груди.

— Я так замерзла, — прошептала она.

— Ты лежала, не шевелясь, — мягко сказал Хью. — Есть правило — если заблудился в лесу, надо не спать и все время двигаться. От холода человек засыпает, чтобы чаще всего никогда больше не проснуться.

— Я не знала этого.

— Откуда тебе было это знать? — Хью улыбнулся, представив, как они с Катариной выглядят со стороны, лежа в обнимку в ежевичном кусте. — Ты нашла замечательное место, малышка. Мне не стоило опасаться разбойников, здесь бы они никогда тебя не нашли.

Катарина улыбнулась, довольная, что удостоилась его похвалы. Хью тем временем продолжал:

— Надеюсь, хозяин этой норы не придет сегодня проведать, как тут идут дела.

— Это не могло быть большое животное, Хью. Здесь так мало места.

— Здесь вполне мог бы поместиться волк, — хитро улыбнувшись, сказал Хью. — Но не стоит волноваться, Катарина. Поскольку твой плащ и сапоги отделаны мехом его кузена, ты наверняка бы ему понравилась.

Катарина озадаченно посмотрела на него, и Хью рассмеялся.

— Когда мы пойдем обратно в лагерь? — спросила она.

— Не сейчас. Надо сперва отогреть тебя немного. До лагеря не так уж и близко, — сказал Хью, но он знал, что дело вовсе не в этом. Он вполне способен был отнести Катарину в лагерь на руках, просто сейчас ему было так хорошо с ней, что он не хотел прерывать это. Все его молитвы и клятвы, его намерение держаться от нее подальше уплыли прочь, подобно осенним листьям, которые Рона в изобилии несла к морю. Он не чувствовал такого умиротворения с того момента, как приехал в Авиньон. С того мига, как коснулся губ Катарины в тишине своей комнаты. После этого дни его проходили в мучениях, на которые он сам и обрек себя. Он смотрел, как другие говорят с ней, смеются, танцуют с ней, и мечтал только об одном — быть вместе с ней в эти моменты.

Тихонько он засунул руку ей под капюшон и нежно погладил шелковистые волосы.

— Будь ближе ко мне, Катарина, — прошептал он.

Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. Они были мягкими и нежными, и ей даже показалось, что они светятся в темноте. Секунду она смотрела на него, удивленная неожиданной переменой.

— Но ты же сказал, чтобы я оставила тебя в покое, — тихо сказала она. — Ты сказал…

— Я был неправ, — он зажмурил глаза и снова открыл их, затем нежно провел пальцами по ее длинной шее. — Я хочу, чтобы завтра ты ехала со мной. И послезавтра, и во все остальные дни.

— Я буду тебе в тягость.

— Ты будешь моим другом и компаньоном, и я буду рад видеть тебя рядом с собой, — Хью перевел дыхание. Он был так груб с ней только потому, что не хотел подвергать ее искушению. Он невыносимо страдал, но считал, что поступает верно. Катарина была прекрасна, молода и жизнерадостна. Он мог бы сколько угодно времени проводить в ее обществе, и ему это бы не наскучило. Так было с того самого дня, когда он встретился с ней, тогда еще совсем девочкой, впервые. Он наивно думал что, когда вернется, она будет все такой же, маленькой веселой девочкой, учившей его читать.

Да, она искушала его. Искушала пусть и несбыточной, но надеждой на счастье. Счастье говорить, смеяться, счастье слушать и быть услышанным. А он все эти три недели позволял себе обращаться с единственной по-настоящему ценимой им женщиной с таким презрением, которого она ничем не заслужила. При этом стоило ей взглянуть на кого-нибудь, как Хью изводился от ревности.

Катарина нежно улыбнулась ему:

— Ты вернулся…

— Я никуда и не уходил, — покачал он головой. — Это ты бродишь, где придется.

— Нет, — тихо возразила она. — Ты отправился в крестовый поход, а вернулся совсем другим. Теренс говорил мне, что в глубине души ты прежний, но я не верила этому. Я видела только, что ты обращаешься со мной, как с чужой, а с чужаками — как со своими лучшими друзьями. Твоя холодность и равнодушие больно ранили меня, и я решила ответить тебе тем же. Я хотела заставить тебя думать, что кто-то, все равно кто, так же важен для меня, как и ты, заставить тебя испытать боль, которую испытывала сама.

Хью покачал головой, и горькая усмешка скривила его губы.

— Может, ты и права, малышка, может, я и вправду изменился.

Катарина вгляделась в его лицо и нежно провела пальцами по небритой щеке.

— Но ты вернулся, рыцарь, которому я писала письма, с которым разговаривала по ночам в течение пяти лет, ты вернулся.

И прежде, чем он понял, что происходит, почувствовал, как мягкие губы коснулись его руки.

— Я так рада, пожалуйста, никогда больше не меняйся, Хью. На свете нет другого человека, который был бы мне так дорог.

Хью возблагодарил Господа за темноту, скрывшую слезы, выступившие на глазах. От волнения в горле стоял ком. Еще никто и никогда не говорил ему таких слов. Он многим был нужен, многие восхищались его мастерством воина, но такого ему не говорил никто и никогда. За суровым обликом мужественного бойца никто не замечал нежной и ранимой души, жаждущей любви. Кому он был по-настоящему дорог? Теренсу. Наверное, матери, хотя она умерла при родах, и Хью не знал ее. У него была невеста, Адель, но могла ли она когда-нибудь сказать ему такие слова? Нет, конечно же, нет.

Он закрыл глаза и глубоко вдохнул аромат нежной девичьей кожи, с трудом поднял веки и понял, что тонет в зеленой глубине ее глаз, теплых, нежных, доверчивых глаз, которые вполне могли бы принадлежать и ангелу. От ощущения близости Катарины все мысли об Адели разом вылетели у него из головы. Она была всем, чего он желал — потому, что была такой же, как он. Она ценила красоту мира, умела наслаждаться утренней росой и восхищаться красочными восходами и закатами.