Осенняя рапсодия - Вера Колочкова

Она не стала ему помогать. Сидела, смотрела, ждала. Пусть сам выкарабкивается. Вот вздохнул тяжко, вот глянул на нее коротко, вот кофе хлебнул, двинув туда-сюда острым кадыком. Снова вздохнув, выпалил наконец:

– Просто я хочу, чтоб все было как раньше, Марин! Я, ты, Машка… Ты прости меня, ладно? В конце концов, я первый раз тебе изменил! Да и ты тоже хороша – завела себе сразу кого-то, да еще и в дом привела…

– Ну да. Завела. И правильно сделала.

– Не говори так. Прошу тебя. Не добивай. Я и без того чувствую себя как в пьесе какой. Блудный муж пал на колени перед семьей, со слезами и целованием ручек-ножек.

– Ну, до целований ножек, допустим, ты не опустишься… А вот насчет Машки – тут ты прав. Не надо ей такого опыта. Знаем потому что, проходили. Так что согласная я на прощение. На том и порешим.

Она старалась, она очень старалась быть гордой и насмешливой. И великодушной. И даже будто с плеч камень упал – брякнулся у нее за спиной, разбился о плиточный пол. Склеилось, получилось! Теперь все будет по-прежнему, пойдет по заданному надежному кругу – семья, обед, магазины, чистая рубашка к утру. А только на душе отчего-то легче не стало. Наверное, так со всеми бывает, кто треснувшие чашки-жизни пытается склеить.

Олег глянул на нее благодарно, хотел было что-то сказать, но не успел. Нарисовавшаяся у стола официантка поставила перед ними тарелки с едой, воду, пузатый маленький графинчик с коньяком. И снова поспешно удалилась из зоны их напряженного молчания. Впрочем, не такого теперь и напряженного. Все же разрешилось. К обоюдному их удовольствию. Олег разлил коньяк по рюмочкам, задумался, потом улыбнулся. Не понравилось Марине, как он улыбнулся. Было в этой улыбке больше грусти, чем перед ней виноватости. А впрочем, не стоит быть такой придирчивой. Жизнь есть жизнь. Пусть сложится, склеится, а с трещинами потом разберемся.

– Что ж, давай за нас выпьем. Не мы первые, не мы последние. Все будет хорошо, Марин.

– Давай… – потянулась она, вздохнув, за своей рюмкой. – Конечно, все будет хорошо. Отчего ж не быть? С любовью хорошо, а дома лучше. Правда?

– Правда.

– Ты Настю разлюбил, что ли?

– Марин… Давай не будем это обсуждать, ладно? Пожалуйста! Вообще никогда об этом говорить не будем. И вспоминать не будем. Как, например, о прошедших болезнях не вспоминают.

– Хорошо. Не будем. Ты ешь давай, а то сейчас в обморок упадешь. Зеленый весь. И приходи сегодня вечером.

– А сейчас…

– Сейчас пока нельзя. Мне надо со своими делами разобраться.

– А, понял, понял… – закивал он быстро. – Так, может, я завтра приду?

– Нет. Сегодня. Часам к девяти.

– Хорошо… К девяти так к девяти… – потянулся он снова к графинчику и повторил который уже раз как заведенный: – Все будет хорошо, Марин. Все будет хорошо…

Илья ждал ее дома. Открыл дверь, глянул в глаза тревожно, ничего не спросил. Молча повернулся, ушел в комнату. Она закопошилась в прихожей с туфлями, с сумкой, зачем-то причесалась перед зеркалом. И вдруг поняла – трусит. Снова поелозила расческой по волосам, повертела головой туда-сюда. Отметила про себя отстраненно – а насчет короткой стрижки-то Илья прав оказался. Ей действительно идет. Совершенно новый рисунок, делающий овал лица практически девичьим, и шрамик на виске трогательный, будто бровь чуть вверх удивленно вздернута. Только потом она что с этой стрижкой делать будет? Обратно обрастать? Нет, обратно уже не хочется…

Бросив на полочку расческу, она сердито ругнула себя – нашла время красотой неземной любоваться. Надо же идти выяснять отношения.

Прогонять парня. Отчего ей казалось, что это легко будет? И совсем не легко. А впрочем, чего там выяснять-то? Какие отношения? Никаких особых отношений и нет. Каникулы-праздники кончились, не могут же они длиться вечно. В конце даже самых прекрасных каникул страшно домой хочется – с ней, например, всегда так бывает. Отдохнет у теплого моря дней десять – и сердце томить начинает. Тянет в размеренность будней, к пылесосу и сумкам, к утренним ранним вставаниям, к рабочему столу с бумагами. Есть в этой размеренности, видно, какой-то сермяжный смысл. Ругаешь ее целый год, мечтаешь из этой круговерти вырваться, а потом по ней тосковать начинаешь. Да, все так, все так. Только отчего на душе пакостно? И сил никаких нет, чтоб грустный разговор начать. А надо. Чтоб сразу в лоб, чтоб не мямлить, не терзать парня зазря.

– Илья, нам надо поговорить! – выстроилась она перед ним, понуро сидящим на диване.

– Что, прямо сейчас?

Поднял голову. Глаза грустные, понимающие. И в то же время сердитые, отчаянные. Ну как, как с ним говорить? И вообще, о чем говорить? Извиняться? Ей не за что перед ним извиняться…

– Да. Прямо сейчас. Тебе надо уйти, Илья. Ко мне муж возвращается.

– Откуда возвращается? Из дальнего путешествия? Из командировки? Он же бросил тебя, предал, а ты…

– Ну да, все правильно. Предал и бросил. Но он мой муж, Илья. И этим все сказано. И вообще, давай не будем все это обсуждать. Это моя жизнь, и я сама в ней как-нибудь разберусь.

– Погоди, Марин… Погоди…

Он резко поднялся с дивана, подошел к окну. Марина устало опустилась на его место, вытянула ноги, проговорила в его напряженную спину:

– Да чего годить, Илья? Ты же сам все прекрасно понимаешь. Я обыкновенная тетка среднего возраста, я цепляюсь за семью, в которую, между прочим, вложилась, и немало вложилась… А если я обидела тебя чем – прости. А ты хороший парень, ты большего стоишь. Да ты только свистни, девчонок хороших набежит – тьма-тьмущая!

– Не хочу я свистеть, Марин. Я тебя люблю. Так уж получилось. И не называй себя теткой среднего возраста! А впрочем, называй как хочешь! Для меня все равно лучше тебя никого нет. И не будет.

– Да не говори ерунды, Илья! Зачем я тебе? Да ты посмотри, посмотри на меня внимательно! Кто я? Курица обыкновенная! Галина Бланка! Да, ты мне устроил настоящий праздник, я расслабилась… Но это не моя жизнь, Илья!

– Я люблю тебя. Понимаешь? Люблю. Почему мы не можем быть вместе?

– О господи… Да потому, что я замужем, вот почему!

– Ты его не любишь. Я знаю. Ты просто привыкла. Ты боишься одиночества. Но я тебя никогда не предам. И не уйду.

– Но у меня еще и дочь есть…

– Ну и что? При чем тут дочь? Я и ее любить буду.

– Кого? Машку? Ага, ну да… Вот! Вот в этом собака и зарыта! Да ты старше ее всего на десять лет! Как ты себе это представляешь?

– Не понял…

Он повернулся к ней от окна, уставился озадаченно, моргнул длинными ресницами. Ей даже неловко стало от этой его озадаченности, будто авансом и несправедливо осудила его во грехе. И в самом деле, чего это она… Надо сворачивать побыстрее все эти неловкие разговоры, а то еще что-нибудь обидное ляпнет.