Прощание Зельба - Бернхард Шлинк

— Об этом он рассказал вам в тот вечер, когда вы с Самариным заходили к нему и Самарин на минутку вышел.

Велькер снова промолчал. Кто молчит, тот не проговорится.

— Позже, побывав в его ванной комнате, вы обратили внимание на лекарство от давления, которое принимает Шулер. Прием этого лекарства нельзя прекращать резко. Вы в этом разбираетесь. Поэтому начали рыться в богатейшем медицинском арсенале Шулера и нашли похожие по виду таблетки. И на всякий случай их пересыпали. Возможно, это убило бы Шулера, что было бы оптимальным вариантом. Возможно, это на какое-то время вывело бы Шулера из строя, надолго или всего на несколько дней, — что тоже было неплохо. Возможно, он бы заметил ошибку и вовремя все исправил. В любом случае вы ничем не рисковали, пересыпав таблетки. Шулер списал бы все на собственную невнимательность или на племянницу, но ему бы и в голову не пришло подозревать вас.

— Конечно нет.

Обычно во время разговора таким тоном повторяют слова собеседника, чтобы показать, что его слушают внимательно и вдумчиво. Он участливо смотрел на меня своими умными, выразительными глазами меланхолика, словно у меня возникла проблема и я прошу его о помощи.

— Что вы врач, я знал. Но не связывал это обстоятельство с лекарством и состоянием Шулера перед аварией, пока не видел у вас никакого мотива. И только потом додумался отдать бутылочку с таблетками на экспертизу.

— Гм.

Он не спросил: «Мотив? Какой у меня, по-вашему, может быть мотив?» Он только сказал «гм», поза его оставалась спокойной, а взгляд участливым.

— Это самое настоящее убийство, господин Велькер, даже если вы не были абсолютно уверены, что подмена лекарства убьет Шулера. Вы убили его из жадности. Конечно, дедушка Самарина то ли в тридцать седьмом, то ли в тридцать восьмом году отказался от всех своих прав, связанных с негласным компаньонством. Но тогдашний отказ еврея в пользу делового партнера-арийца мало что значит. Теперь требования Самарина могли доставить вам массу неприятностей.

Он улыбнулся:

— Какая ирония судьбы, не правда ли? Если бы негласный компаньон, послуживший мне поводом задействовать вас в своих собственных целях, превратился бы в нависшую надо мной угрозу, а?

— Не вижу ничего смешного. Как не вижу ничего смешного в убийстве Самарина, четко продуманном и хладнокровно исполненном, которое вы обставили как акт отчаяния. Не вижу ничего смешного и в том, что вы продолжаете дело Самарина. Нет, ничего смешного я не вижу…

— Я сказал «ирония судьбы».

— Ирония судьбы или комическая случайность — в любом случае не вижу ничего, над чем можно было бы посмеяться. А когда я думаю о том, что Самарин, который не убивал Шулера, скорее всего не убивал и вашу жену, об убийстве которой вы всегда рассказывали со слезами на глазах, то смех застревает у меня в горле. Что произошло с вашей женой? Воспользовались ли вы ее смертью, решив, что в качестве жертвы убийства она сможет сослужить неплохую службу? Или же это не был несчастный случай? Вы сами убили свою жену? — Я задыхался от злости.

Я думал, сейчас он начнет защищаться. Он должен защищаться. Он не может не отреагировать на мои слова. И он действительно опустил на пол ноги, раньше закинутые одна на другую, оперся руками на колени, капризно и сердито поджал губы и медленно покачал головой:

— Ах, господин Зельб, господин Зельб!

Я ждал. Через некоторое время он выпрямился и посмотрел мне в глаза:

— Установлено, что одетый в смирительную рубашку Грегор был застрелен в Луизен-парке. Как же он оказался в Луизен-парке, мертвый и в смирительной рубашке, — почему вы не обращаетесь в полицию, если вам есть что сообщить? Далее, установлено, что у Шулера было высокое давление и что рядом с вашим офисом он наехал на дерево и погиб. Если перед этим он что-то вам принес, если вы его видели и он был в плохом состоянии, — почему вы позволили ему сесть в машину? Не отрицаю, остались еще кое-какие нестыковки. Как и в смерти моей жены, там, естественно, первым подозреваемым был я, но потом полиция сняла с меня все подозрения. А с нестыковками нам приходится жить дальше. Мы ведь не можем необоснованными обвинениями… — Он еще раз покачал головой.

Я попытался его перебить, но ничего не получилось.

— Это первое, что я хотел вам сказать. Второе: видите ли, меня не интересуют давние дела. Третий рейх, война, евреи, негласные компаньоны, умершие наследники, былые права — все это прошлогодний снег. Не имеющий ко мне ровно никакого отношения. Я этим не желаю заниматься. Это наводит скуку. Восточная Германия мне тоже до лампочки. Больше всего меня устроит, чтобы они сидели там у себя. Но если уж полезут сюда, обоснуются здесь, начнут вмешиваться в наши дела и попытаются отобрать что-то у меня лично, мне придется им объяснить, что со мной этот номер не пройдет. Не забывайте, Самарин со своими русскими явился сюда, чтобы прибрать меня к рукам.

Прошлое, прошлое… Я устал это слушать! Родители долдонили о своих страданиях во время войны, о своих героических подвигах в период восстановления и об экономическом чуде, молодые учителя приставали со своими мифами шестьдесят восьмого года.[20] Скука смертная! У вас что, тоже свои мифы? Перестаньте! Мое дело — удержать на плаву банкирский дом «Веллер и Велькер». Мы анахронизм. В огромном море экономики мы среди всех этих танкеров и контейнеровозов, миноносцев и авианосцев — как утлое суденышко, которое при сильной волне, совершенно безопасной для этих гигантов, то и дело ныряет в бездну, готовое затонуть. Не знаю, сколько еще мы продержимся. Возможно, дети не захотят. Возможно, в один прекрасный день мне самому это вдруг надоест. Я все равно здесь чужой. Я хотел стать врачом, а параллельно собирать картины, или, может, я бы даже и сам занялся живописью. Видите ли, я старомоден. Не в том смысле, что меня интересует прошлое. Но я бы с удовольствием жил неторопливой, старомодной жизнью. Старомодной потому, что пойти на поводу у семейной традиции и взять на себя руководство банком — это тоже старомодный поступок. Этому можно отдать себя целиком или не заниматься этим вообще. И пока я руковожу банком, пока мы еще существуем, никто не отнимет у нас бразды правления. — Он четко повторил: — Никто. — А потом снова улыбнулся. — Вы ведь простите мне неудачное сравнение? Каким бы ни было суденышко, бразды тут ни при чем.

Он встал, я тоже. Мне надоели его речи. Его тщательно продуманная, тщательно дозированная смесь лжи, правды и полуправды.

На лестнице он сказал:

— Так старые привычки могут выступить в роли злого рока.

— Что вы имеете в виду?

— Если бы Шулер не перекладывал катапрезан в бутылочку, никто не смог бы его подменить.

— Он перекладывал его не ради старой привычки. Это делала его племянница, потому что у него была подагра и ему никак не удавалось вынуть таблетку, упакованную в фольгу.

Тут я вспомнил, что говорил просто про таблетки от давления, а не конкретно про катапрезан. Неужели он проговорился? Я замер.

Он тоже остановился и повернулся ко мне, взгляд его был преисполнен дружелюбия.

— Ведь кажется, его лекарство называлось катапрезан?

— Я же…

Не имело никакого смысла записывать на ленту «Я же не говорил, как оно называется». Это ничего не доказывало. И обсуждать это с Велькером тоже никакого смысла не имело. И он это знал. Просто позволил себе подшутить надо мной.

17

Презумпция невиновности

Приехав домой, я сел на балконе. Выкурил сигарету, вторую, у третьей наконец вкус оказался таким, какой был у сигарет, когда я курил, сколько мне хотелось.

Я кипел от гнева. На Велькера. На его превосходство, хладнокровие, дерзость. На то, что он вышел сухим из воды после двух убийств, после того, как присвоил себе долю негласного компаньона, после отмывания денег. На то, что не могу привлечь его к ответственности, хотя он ясно дал мне понять, что это сделал именно он. Но чтобы я даже не мечтал с ним тягаться. Это я чтобы не мечтал?.. Нет уж! Пускай он сам даже не мечтает выйти сухим из воды.

Я обзвонил друзей и попросил их обязательно прийти ко мне сегодня вечером. Нэгельсбахи, Филипп и Фюрузан пообещали прийти к восьми.

— Есть повод попраздновать?

— Чем-нибудь вкусным угостишь?

— Спагетти со взбитыми желтками, обжаренной ветчиной и овечьим сыром, если проголодаетесь.

Бригита сказала, что опоздает.

Они не проголодались. И не знали, как реагировать на столь срочный сбор, сидели и ждали, крутя в руках бокалы. Я сказал только, что встречался с Велькером и записал наш разговор. А потом прокрутил кассету. Когда она закончилась, все вопросительно посмотрели на меня.

— Помните? Когда Велькер поручил мне найти негласного компаньона, он хотел задействовать меня так, чтобы Самарин ничего не заподозрил. Банковские и семейные истории, истории вчерашние и позавчерашние — все это звучало вполне невинно. Велькер хотел втянуть меня в игру, чтобы я был под рукой, когда у него появится возможность избавиться от Самарина. На самом деле негласный компаньон нисколько его не интересовал.