Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 1 - Антон Кун

казались уже не людьми, а инструментами, придатками доменных печей и вообще всего этого общего механизма закрепощения человека человеком. Сейчас мне было совершенно очевидным фактом что вся эта система горного дела построена на чём-то подлом и демоническом, на каком-то презрении к ближнему, выдаваемом за путь в Царствие Небесное.

Остановившись, я посмотрел на уже видимый вдалеке мой простой домишко и резко развернувшись пошёл в сторону Захаро-Елизаветенской церкви. Мне было необходимо срочно поговорить с Пименом.

Старик как ни в чём не бывало чистил церковное крыльцо, но теперь от снега. На меня он даже не обратил внимание, но когда я его окликнул, то обернулся и поправил на голове шапку:

— А, Иван Иваныч, будьте здравы, — он махнул кистью свободной от лопаты руки, подзывая меня ближе. — Помощи мне не окажете, здесь малость осталось-то, — он кивком показал в сторону, и я увидел, что за церковным крыльцом стоит ещё одна лопата.

— Вы будто ждали кого, лопату вот заготовили… — я взял лопату и начал помогать старику отгребать от крыльца снег.

— Ну, ждал не ждал, а вот Господь вас в помощь мне и послал… — загадочно улыбнувшись в бороду, Пимен тоже продолжил чистить снег.

Вдвоём мы управились за полчаса. Отгребли снег от крыльца и вокруг него метра на три.

Пока чистили снег я размеренно размышлял о том, чего же хочу на самом деле узнать у Пимена. Разве он волен был освободить этих несчастных мужиков от их рабского состояния. Да и вообще, причём здесь Пимен-то?

Отнеся лопаты на задний двор церкви, мы, ничего не говоря, прошли к уже знакомому мне бревенчатому бараку, стоящему сбоку от самой церкви. Подойдя к дверям келии, я посмотрел на висящую над ними икону Пимена Великого и вдруг спросил:

— А вот этот вот Пимен, — я показал на икону, — он отчего великим зовётся? Я вот историю Египта хорошо знаю, да только не помню такого исторического деятеля…

— Эка ты как его приложил-то, — Пимен посмотрел на меня своими пронзительными голубыми глазами. — Деятелем аж обозвал… историческим… — он открыл дверь келии и вошёл.

Мы уселись на те же самые табуреточки — Пимен у маленького деревянного столика, а я ближе к дверям.

— Преподобный Пимен, он великий не от башни какой построенной на земле или победы военной с государями и полководцами. Все эти башни от гордыни только и кажутся значительными, а ведь достаточное время проходит и в прах они рассыпаются, башни-то любые… Да и смертоубийством разве можно величие стяжать…

— Ну а чем же можно это вот… величие получить?

— Духом только и можно, да только не ища его, а отдавая себя на ближнего своего, от страстей своих отвергаясь, без принуждения скотского и бессмысленного, а по вере в правду пути такого.

— На ближнего отдавая…

Я задумался: — «А ведь Пимен-то прав по-своему, только вот беспредметно что ли… Так, а если разобраться, то он же о самой сути говорит, об идее самой, ради которой и происходят все открытия. А предметность-то ведь после наступает, когда идея есть, вдохновение есть от этой идеи».

Я поднял на старца глаза:

— А как же тогда быть, ежели ближнего своего ты в нужде и скотском принуждении наблюдаешь, да только нет у тебя никаких средств материальных, чтобы помочь ему?

— Это ты про мужиков своих на заводе поди говоришь, верно?

— Верно, про них. Они же как звери там, когда у печей стоят, то и облик человеческий теряют прямо. Только разве я имею власти необходимой, чтобы исправить это всё? Нет, мало у меня власти. Вот цеха могу расширить, ежели ваши монахи и правда придут на помощь. Может ещё и машину получится приспособить для нужд заводских, тогда и облегчение будет в работе-то, но в целом… Это же вообще такая махина, владельцы-то завода, они же только о достатке своём и мыслят, а ежели что, то и казаков роту пришлют и конец любой для их достатка опасности.

— Ну, о братьях-монахах не сомневайся, ежели они верно моё письмо получат, то уж не оставят помощью своей, ближнего своего уж постараются в нужде подкрепить. Завтра уж здесь должны быть… А про остальное… Ты шагаешь в мыслях широко, да только смотри, от таких шагов широких как бы штаны не порвались-то. Вода вот, она же как? На камень вроде падает по капле, а ведь яму в нём пробивает. У воды-то терпению и трудолюбию быстрее научишься, чем у мыслей широких и от страстей и гордыни нетерпеливых.

— Да разве в нетерпении дело-то? — я досадливо покачал головой. — Разве в нетерпении?

— В нём, в нём, ты уж поверь мне, что в нём одном и дело всё твоё. Ежели с терпением на дело посмотришь, то и сам увидишь, что страстями себя изводить нет прока никакого, а вот делу как раз только один убыток. Страсти, они только силы попусту отнимают и время в пустых терзаниях расходуют твоё, а времени нам Господь отпустил неведомо сколько, вот и не растрачивай его на горевания пустые, иди и делай то, на что тебе Господь разум и дал.

Мы опять помолчали.

— А я ж водопровод ещё думаю поставить, — неожиданно вспомнил я и сказал зачем-то вслух. — Только зима пока, пока трубы заготовить думаю…

Пимен спокойно и без всякого удивления посмотрел на меня:

— Нет нового ничего под солнцем, ещё Соломон о том говорил… Ну так и это дело твоё известное, да здесь только оно новым видится. Издавна же человек придумал сие приспособление-то… Вот в Писании Ветхозаветном есть такой пример, в четвёртой книге Царств, там само дело не расписано, но сказано точно, — Пимен взял со столика большую книгу-кодекс и открыл на середине. Перелистнул несколько страниц. — Ага, вот оно, — он придвинулся ближе к оконному свету и прочитал: — Прочее об Езекии и о всех подвигах его, и о том, что он сделал пруд и водопровод и провёл воду в город, написано в летописи царей Иудейских…

А вот я, в отличие от Пимена, был вполне удивлён:

— Даже не думал, что в религиозной книге может про водопровод быть что-то…

Пимен отложил книгу:

— В Писании обо всём, о чём требуется, сказано… — он посмотрел в красный угол на икону Богородицы с младенцем и перекрестился, потом опять повернулся