Легализация - Валерий Петрович Большаков

с круглой башенкой на углу, где меня ловили крупногабаритный Хан и мелкий Сомоса, пришлось сделать крюк по узковатым улочкам, то попадая в тень краснокорых сосен, то выходя на солнце. На душе и без того неуют…

Да что там – неуют! Тряслось мое нутро, как желе! Но шагал я уверенно, не вызывая подозрений у Ивана – тот старался не приближаться, следуя моим инструкциям. Не надо мне, чтобы потом какой-нибудь случайный свидетель показал: оба типа подозрительной наружности вместе шагали!

Вот и плелся «космонавт» в отдалении, боязливо поглядывая по сторонам. Или не страх отражался в его глазах, а остатки былого стеснения? Может, Гагарину стыдно щеголять в своем босяцком прикиде?

Я усмехнулся. И как же ты пришел к этому выводу? А, Дюша? О, наверное, после долгих, упорных наблюдений и тщательного анализа? Или просто ищешь хоть что-то хорошее в опасном и ненадежном знакомце?

«Да нет… – вяло замямлил я про себя. – Всего лишь прокручиваю в уме разные версии…»

А гадская проблема выбора по-прежнему гнетет сознание. Отдать «Гагарину» деньги – и распрощаться? Самый легкий вариант. Вот только где гарантия, что Ваня больше не заявится – за очередным откупом? Это же давняя истина – шантаж прекращается лишь со смертью шантажиста!

Да и разве в том дело, что «космонавт» станет клянчить деньги? А что ему стоит взбрыкнуть однажды, уловив в моем голосе презрение к нему, отщепенцу? И позвонить «в органы»?

Некого станет доить? Зато справедливость восторжествует, и самолюбие взыграет…

Улочка вильнула в сторону, уводя мимо выстроившихся елей, игравших в аллею.

– Долго еще? – заныл «Гагарин», притомившись шагать.

– Пришли, – сухо сказал я.

Выморочную дачу строили наособицу, подальности от ладных домов с мезонинами, верандами да мансардами – обычный садово-огородный «курятник», сколоченный из досок и крытый шифером цвета старого осиного гнезда.

Хозяин дачи был нелюдим и с соседями не знался, даже видеть никого не хотел – вон, какой забор сколотил, выше человеческого роста!

Помер бирюк в прошлом году – и схоронили его за счет месткома. Ни жены, ни детей. Был человек, и нету. Сухо клацнула костяшка на счётах в небесной канцелярии: минус один…

Подойдя к калитке, я сунул руку в выпиленный проем и лязгнул щеколдой, буркнув:

– Заходи.

Гагарин прошмыгнул бочком, и я захлопнул дощатую дверцу.

Летний домик стоял ровно посередине законных шести соток – и сам участок характеризовал бывшего дачника. Ни сосенки, ни елочки, лишь пара буйно разросшихся яблонь, запущенные кустики смородины, да оплывшие грядки. В одном углу круглилось бетонное колодезное кольцо, а в другом, окрученные плетями ежевики, пьяно жались «удобства». Классика.

Под облупленными ступеньками я нашарил ключ, и поднялся на крыльцо, незаметно оглядываясь на Ваню – тот явно нервничал. Просевшая дверь подалась не сразу, но отворилась-таки, чертя дугу на крашеном полу, да выпуская нежилой дух – запахло прелыми матрацами, потянуло гнилью из открытого подпола.

– Осторожно… Отец открыл, чтоб проветрить…

Я обошел печку и приблизился к глухой стене, где в ряд висели самодельная полка, облупленное зеркало и шкафчик от невесть какого гарнитура.

Не оборачиваясь, я посматривал на отражение Гагарина – тот внимательно следил за мной, нахохлившись и сунув руки в карманы. От него исходила опасность и неприятная готовность.

«Энакин перешел на темную сторону…» – мелькнуло у меня.

Нащупав защелку, я потянул ее – и эффектно повернул стенной шкафчик разом, как дверку. За ним в стене пряталась неглубокая ниша, а внутри, на фанерной полочке, лежали-полёживали три пачки, сложенные стопкой, светились бледно-лиловым обрезом.

Пять тысяч триста рублей…

Не выдержал Гагарин последней проверки! Суетливо выхватив финку, он резво шагнул, замахнулся снизу, торопясь всадить нож мне в печень, под задравшуюся куртку… И замер.

Вытаращился, глядя в пистолетное дуло.

Отчетливо сглотнув, Иван медленно опустил орудие убийства.

– Мы поделимся, да? – пролепетал он. – Тебе больше, мне меньше… Совсем чуть-чуть… Ну, ла-адно! – заскулил «космонавт», дергая губами и с такой силой сжимая наборную рукоятку, что пальцы побелели. – Я сейчас уйду – и всё… Да?

– Нет.

«ViS» рявкнул дважды, коротко и зло. Первая пуля вошла Гагарину в часто бившееся сердце, а вторая разорвала шею – липкая красная жижица брызнула на вонючий скатанный матрац. Ваня, роняя нож, нелепо взмахивая руками, словно распахивая объятья, упал на рассохшуюся кровать. И тишина…

Совершенно измочаленный, я долгую минуту тупо простоял, горбясь, еле удерживая пистолет в опущенной руке.

Это и есть путь, что ведет к моей цели? Лестница, опускающаяся во мглу… И мне предстоит пройти по ступеням обманов, предательств и убийств? Даже если тело мое доживет, то шагнувший на крайнюю ступень будет уже совсем не мной…

– Не ной! – буркнул я в рифму.

Подобрав гильзы с полу, сунул их в карман. Убойной силы хватило, чтобы пули прошли навылет – и впустили свет сквозь пару круглых зияний в дощатой стенке.

Сжав губы в нитку, я шагнул в чуланчик, куда дед-огородник складывал лопаты, тяпки и прочие орудия труда, и пальцами за горлышки подцепил две бутылки с соляркой.

Облил труп, кровать, плеснул на стену… Не поленился, притащил с огорода сухой травы – четыре полных охапки. На растопку…

Вспыхнувшая спичка окунулась в ворох бурьяна, и тот занялся, пыхая жаром, затрещал… Побежали синие язычки, сдобренные дизтопливом.

Гори, гори ясно…

Дверь запирать я не стал – зачем перекрывать кислород? Я и рамы оконные отворил…

Швырнул пистолет в колодец, расслышав, как плюхнулась железка, да и пошел со двора.

Пламя за окнами бушевало вовсю, выбиваясь наружу, охватывая дачу огненными щупальцами, гудело и выло, пожирая высохшую вагонку…

– Пожа-ар! – разнесся истошный крик.

Набежали грузные дачницы. Тётушки тревожно охали и плескали руками, убеждая друг дружку, что надо вызвать пожарных, но не трогались с места, жадно следя за бесплатным зрелищем.

А «фазенда» полыхала вся – огонь ревел, закручиваясь палящим вихрем, вознося клубы прозрачного белёсого дыма и снопы жалящих искр.

Громко треща, лопался шифер, и вот посыпалось, ухнуло – не выдержала крыша, провалилась внутрь, заламывая выгоревшие стены. И только кирпичная печь тянула к небу неровную, грубо оштукатуренную трубу, коптясь среди громадного костра…

Я неторопливо зашагал прочь, опустошен и рассеян, безразлично пропуская мимо дачную жизнь. И только в электричке, бездумно следя за мелькавшими соснами, вспомнил, что так и не забрал деньги. Пять триста… Но даже не поморщился.

Не мои. Чужие. Да и неправедные…

Поезд набирал ход.

Суббота, 12 мая. Утро

Ленинград, 8-я Красноармейская улица

Здорово, что у нас шестидневка. Помнится, по малолетству я дулся на родителей – у них-то выходной в субботу,